Москва


Просмотров: 4
 831 


Романюк Вячеслав1
24.12.2012 22:20

 

— Пап, а Москва большая?
— Большая. Ты стихотворение выучила? Завтра понедельник — в школу.
— Выучила, выучила, выучила! Хочешь, проверь.
— Ну, давай рассказывай, вставай сюда. Юля, стой ровно, не крутись.
Кремлёвские звёзды над нами горят,
Повсюду доходит их свет.
Хорошая Родина есть у ребят
И лучше той Родины нет!
— Молодец! Иди, дочка, спроси у мамы, когда она мне кофе принесёт? И не мешай. Мне надо быстро собраться…
Юля с букварём в руках пошла на кухню. Там стоял ароматный запах только что сваренного кофе.
— Мамочка, а Москва красивая? — раскрыв букварь, спросила Юля и забралась на табурет.
— Красивая! Чего пришла? Учебники собрала? Выходные закончились.
— Мама, посмотри, какие большие часы на башне. Скажи папе, чтобы он взял меня с собой в Москву. Я так хочу посмотреть Кремль! Я его даже во сне видела.
— Ты что, дочка, Москва — вон какая! А ты — вон какая… маленькая ещё. Успеешь. У тебя всё впереди. Зови папу сюда. Он кофе просил.
— Мама, а Москва далеко от нас? Долго ехать?
— Одну ночь проспишь в поезде и приедешь.
— Я спать не буду, буду смотреть в окно. Ты же говорила, что у поезда есть окна.
Юля встала, подошла к окну и посмотрела на улицу и задумалась. Затем быстро развернулась и побежала мимо рыжего кота Васьки в комнату.
Степан Иванович, уже одетый, в костюме и в галстуке, застёгивал свой истёртый чёрный портфель.
— Пап, пап, скажи маме, чтобы она отпустила меня с тобой в Москву. Я же хорошо учусь. Ты обещал, если я перейду во второй класс круглой отличницей, то поеду в Москву. Ну, возьми меня с собой.
— Впереди ещё три четверти! Посмотрим. Где мой кофе?
Раннее утро Митяю не предвещало ничего хорошего. Голова разламывалась после «обычного». Он протянул руку к мебели, напоминающей бывший стол, задел бутылку нетвёрдой своей граблей. Бутылка со звоном пустопорожней ёмкости звякнула о лежавших на полу своих предшественниц и покатилась под лежбище Митяя.
— Машка! — крикнул Митяй таким голосом, что сам испугался: он ли это кричал?
В комнатушку вошла женщина, изнурённая обстоятельствами жизни с Митяем. Так она называла своего сожителя после удачно сданной посуды в приёмный пункт, который, слава Богу, был в «два квартала» от их совместного жилища, в частном секторе без удобств, на отшибе подмосковного посёлка.
— Ну, что ты орёшь? Проспался? Помнишь, что вчера, ирод проклятый, учинил? Ещё раз руку поднимешь, посажу, ей-Богу, посажу, — прикладывая пятак к глазу гербом СССР, проскулила митяйская судьба.
— Да мне может быть там, на нарах, дом родной и есть, — зло рявкнул Ирод. — Кого пугаешь? Пуганый! Мулька ты и есть Мулька. — Он помолчал, вздохнул и тихо себе сказал: — Лучше бы я стрёмным пошёл на Бан углы ворочать. Звал кореш — человеком был бы.
Он встал, в кривой осанке потянулся, зевнул и, судорожно передёрнувшись всем своим убогим, немытым телом, встряхнул головой. Почесавшись в разных местах Ирод-Митяй, качаясь, похромал «на двор».
В свои тридцать два года Дмитрий выглядел далеко не добрым молодцем. Отёчное его лицо и поредевшие чёрные зубы символизировали традиции обычного посёлка Московской области. На вид Митяю было лет пятьдесят. Две сидки — первая на два года, а затем на пять лет не прошли бесследно. Бревном на зоне ему раздавило ногу. Он тяготился увечьем и вымещал всё своё зло на ком только мог себе это позволить. Бегающие, трусливо заискивающие поросячьи глазки Митяя, голова, невпопад кивающая перед более авторитетными «синяками» у местной пивной позволили занять ему твёрдое своё «непокобелимое» место в сельской иерархии коллег по интересам. Но с более слабыми, как, например, со стариками и бабами,

КОРОБКУ И НИЩЕНСКИЕ АКСЕССУАРЫ ПРЯТАЛИ В СУМКИ

Митяй был грозным и жестоким. Детей ненавидел, своих не было.
Маша, оставшись одна в комнате, быстро обшарила штаны «возлюбленного», но, ничего не найдя, бросила их на прежнее место. Села на край топчана, взяла маленькое, красненькое с другой стороны, зеркальце и посмотрела в него, как в собственную душу.
Ни души своей, ни тем более самой себя она там не увидела.
С тех пор, как Мария, потеряла в автомобильной аварии маленького ребёнка и мужа, прошло три года. Сама она выжила чудом. Но головные боли не покидали её. Было время, Маша не хотела жить — одна на белом свете осталась. Родителей она не помнит, воспитывалась в детском доме. Смысла в жизни не видела. Когда же появился через два года Дмитрий — одинокий и голодный, то он показался ей слабой надеждой: будет теперь, кому гвоздь в стенку забить и, казалось, «забрезжил свет в окошке»,
Митяй с грохотом ввалился в дом. Не глядя на Машу, сел рядом и стал натягивать несвежие дырявые носки. Через минуту он стоял в мятых штанах и рубашке, заштопанной на вороте, отчего был более жалок, чем даже тогда, когда потягивался после пробуждения остаточного сознания. Маша отвела взгляд в сторону. Ей стало жаль себя!
Заканчивалось время, которое история записала на своих неформальных страницах как хрущёвская оттепель. Народ был полупьяным не только от самогона, но и от шока «правды», преподнесённой ему «Правдой» о «дооттепельном» периоде. Теперь темы разговоров и доверительных откровений пустобрёхов постепенно стали выходить за кухонные пределы и поумерили свой пыл «сексоты», до поры до времени схоронясь.
Но вскоре, слава Богу, всё «обошлось» и «всё» стало на круги своя.

МВД и КГБ ,необоснованно вначале растерявшись, обрели новые формы отношений с народом и обозначились в новых силах — силах «силовых структур». А заодно пристегнули этих самых пустобрёхов-шестидесятников, чтоб, значит, не баламутили народ. Новая эра, эра брежневского периода, захлестнула выскочившее было на свободу народное сознание новой волной пятилеток назло мировому империализму — угнетателям собственных могильщиков.
Всё стало на свои места! Рабочим — молот, колхозникам — серп, детям — счастливое детство. Даже лучше стало: молот стал молоткастей, серп — серпастей, детство ещё счастливее…
Новая пятилетка давала о себе знать новыми рекордами на ещё более широких и более трудовых «трудовых фронтах»!
Однако догнать и перегнать умирающий и загнивающий империализм по производству и того, и другого, и даже третьего на душу населения было перенесено на ближайшее будущее.
«…Ки-пу-чая, мо-гу-чая,
Ни-ке-е-ем непо-бе-димая-ааа,
Стра-на моя, Мо-сква моя-ааа,
Ты — са-мая люби…».
Репродуктор сухо щёлкнул, зашипел и заговорил получеловеческим голосом:
— Внимание! Говорит радиоузел поезда… Граждане пассажиры, наш поезд прибывает в столицу нашей Родины, город-герой Москву! В Москве ясно, температура воздуха восемнадцать градусов тепла. Бригада поезда прощается с вами и желает вам всего хорошего. Не забывайте свои вещи. Спасибо за внимание!
Последнее слово заглушила материализовавшаяся в проёме купе голова проводницы.
— Гражданин, нет, не вы, а пятнадцатое место — у вас не хватает полотенца… А! Вот оно, — протянула руку на верхнюю полку проводница. И, прежде чем кто-либо из пассажиров среагировал, исчезла.
Соседи по купе — молодая супружеская пара, взяв чемодан и сумку, приготовились к выходу. Юля, было, выскочила вперёд, но Степан Иванович строго приказал дочери вернуться и не отходить ни на шаг, и держаться за руку. Так они вышли на перрон.
Казанские ворота в Москву гостеприимно распахнулись тёплым майским утром. Отец с дочерью вышли на Комсомольскую площадь. Перед ними открылось огромное пространство, окаймлённое красивыми зданиями высокой архитектуры. Поливальные машины стройной ёлочкой медленно двигались по широкой улице, освежая полотно проезжей части дороги мощными струями воды. Всё блестело и играло в лучах утреннего, ласкового московского солнца!
Степан Иванович работал в «ящике» ведущим специалистом КБ и после удачных полётов Гагарина и Титова ему чаще приходилось бывать по работе в Москве. Вот и сейчас он был в командировке, и в нарушение инструкции взял с собой дочку, благо есть возможность оставить её у родственников на подмосковной даче.
— Ну, Юленька, пойдём вон на тот вокзал. Поедем к тёте Даше на дачу. Помнишь тётю Дашу? Она прошлым летом к нам приезжала?
— Нет, папочка, плохо помню, — оглядываясь по сторонам, пролепетала Юля.
Степан Иванович на секунду задумался, вздохнул:
— Ладно, пошли в переход.
На подмосковной платформе пассажиры, спешащие на работу в столицу, забивались в подошедшую электричку. Двое, с виду ничем непримечательные, прихрамывающий
мужчина и с ним женщина, втиснулись в последний вагон. Двери электрички закрылись, состав тронулся, набирая скорость. Пассажиры расселись по своим местам, многие стояли. Задержавшись на минуту в тамбуре, мужчина и женщина с трудом прошли к двери и вошли внутрь. Женщина громко, так, чтобы её слышали пассажиры в другом конце вагона, стала заученно причитать:
— Братья и сёстры, мы сами не местные, проездом в Москве. Нас с мужем на вокзале обокрали. Украли документы и деньги. Не на что доехать до дома, на Кубань. Дома нас ждут малые дети. Помогите чем можете.
Её лицо скривила страдальческая, плаксивая гримаса. Голова склонилась, упёршись подбородком в грудь. Волшебным образом в руках появилась картонная пустая засаленная коробка. Кто бросал им в коробку мелочь, а кто отворачивался.
Так они прошли до первого вагона. На следующей остановке вышли на перрон. Усевшись на одинокую скамейку, парочка стала считать деньги.
— Семь рублей восемьдесят три копейки!
— Вот это я понимаю. Калым! Иди, узнай, когда электричка из Москвы.
Женщина встала, сняла платок и пошла в сторону кассы. Её спутник достал «Север», закурил и с довольным видом выпустил большое кольцо сизого дыма. Ещё раз глубоко затянулся, вытянул ногу с кривой ступнёй в сторону, навалился на спинку скамейки и, запрокинув голову назад, закрыл поросячьи глазки.
— Электричка через двадцать минут, — сказала женщина и села рядом.
Прошло около года, как Митяй с Машей поменяли «бизнес». Попрошайничество в электричках и на вокзалах Москвы приносило значительно больший доход, нежели сбор и сдача порожних бутылок.
К тому же новое занятие было спокойнее и менее рискованное. С коллегами налажен полный ажур. Конкуренция, конечно, была, но не настолько, чтобы бросить это выгодное нехлопотное занятие. Благо, Россия всегда была сердобольная и добрых людей, слава Богу, было ещё много.
Маша больше не ходила с синяками под глазами. Имидж не позволял и Митяй это понимал. Сам Митяй раздобрел и обрёл относительную холёность. Их то «грабили», то «обворовывали», то они становились «погорельцами». Маршруты и точки своей работы они постоянно меняли, чтобы их не приметили. Меняли свой внешний облик. Приобрели некоторую артистичность. В их сумке содержались нищенские аксессуары, которые после использования быстро туда же и прятались, а сами они превращались чудесным образом в добропорядочных с виду граждан.
— Ну, вот, Юленька, минут через двадцать будем на месте. Отдохнём, а завтра утром вернёмся в Москву. Будем везде гулять, и ты ближе с ней познакомишься, — сказал Степан Иванович, усаживая дочку у окна.
Обняв её одной рукой за плечи и поцеловав в щёку, достал из чёрного портфеля свежекупленную на вокзале «Правду». На первой странице портретом был представлен новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.
— Пап, а сколько дней мы будем в Москве? Я хочу долго-долго. — В почти пустом вагоне её звонкий голосок звучал особенно звонко.
— Тише-тише, — оторвался от газеты Степан Иванович. — Позвоним маме домой, посоветуемся — и, посмотрев на одинокого, будто дремавшего мужчину напротив, продолжил: — В выходные погуляем, а в понедельник мне здесь на работу надо, в министерство. Пока я хожу по начальству, ты будешь на даче с тётей Дашей.

 

Ну, а во вторник, я думаю, поедем домой. Смотри в окно, не мешай.
Перрон тронулся. Юля смотрела вслед убегающего от электрички, Ярославского вокзала. Становилось пасмурно. Солнце ушло за невесть откуда появившиеся тучи. Первые тяжёлые капли дождя ударили в окно и размазались по стеклу.
Расставание с ребёнком, хоть и ненадолго, Ирина Николаевна переживала тяжело. Она не находила себе места. На вторую же ночь Ирина проснулась в холодном поту от кошмарного видения: огромное овальное зеркало вдребезги разбилось с отражением в нём её любимой дочки-лапочки и дорогого Степана Ивановича, которые ей счастливо улыбались…
«В первый и последний раз… Больше не пущу», — дала себе слово Ирина Николаевна, убирая постель.
Она встала перед зеркалом, как вдруг раздался звонок в дверь. Было слишком раннее утро для гостей. Стрелки на часах в прихожей показывали без четверти шесть. В дверь настойчиво постучали. Потом опять позвонили и опять постучали.
— Сейчас, сейчас иду, — крикнула Ирина Николаевна, на ходу поправляя волосы. — Кто?
— Милиция, откройте!
Хозяйка открыла дверь. Трое в штатском вошли в прихожую. Двое, не говоря ни слова, быстро стали осматривать квартиру. Заглядывали и в туалет, и в ванную комнату…
Третий, оставшийся рядом с Ириной Николаевной, предъявил удостоверение. «…Комитет Государственной Безопасн…», — только и успела рассмотреть Ирина.
— Сардина Ирина Николаевна? — пряча документ во внутренний карман, тихо, но отчеканивая слова, задал вопрос «кагэбэшник».
— Да, а в чём, собственно, дело? Что-то случилось? Я чувствовала беду. Что случилось? — заплакала Ирина. — Где моя дочь? Где мой муж? Что с ними?
— Гражданка Сардина, успокойтесь и предъявите ваши документы. Паспорт, пожалуйста, — потребовал сотрудник «комитета». Он снял такую же серую, как и костюм, шляпу и, не обращая ни малейшего внимания на вопросы, так посмотрел в глаза растерянной хозяйке дома, что зловещий могильный холод коснулся всех её членов, отчего Ирина Николаевна потеряла дар речи…
Листая зелёный паспорт Сардиной, майор осведомился, проживал ли по данному адресу Степан Иванович Сардин? Ирина положительно помотала головой. Майор открыл чёрную папку и представил ордер на обыск, который давно уже шёл полным ходом.
Валидол не помогал. Ирина Николаевна встала и хотела было достать из шкафа коробку с лекарствами, накапать корвалол …
— Гражданка Сардина, сидите спокойно, — сказал майор. — Мы сами всё достанем, что вам нужно.
Он кивнул. Похожий на пивника сотрудник подошёл к шкафу и молча вопросительно посмотрел на бледную и заплаканную хозяйку дома.
— Корвалол, пожалуйста. Накапайте.
Обыск продолжался ещё более часа. Бумаги, фотографии разбросаны на полу. Одежда с вывернутыми карманами в беспорядке валялась на стульях и кроватях. Все коробки, которые были в кухонных шкафах и которые найдены в других местах, были вскрыты и содержимое их вывалено там же, где они и вскрывались. Квартира превратилась в свалку ненужных вещей и мебели. У Ирины Николаевны началась истерика.
— Где моя дочь? Что случилось? Почему вы ничего не говорите?
Майор нервно достал из кармана пиджака серебряный портсигар, щёлкнул кнопкой и извлёк «Герцеговину…». Постучал бумажным мундштуком по крышке портсигара, дунул в неё, медленно смял в «сапожок» и закурил. Он уже не играл в тягостную утреннюю вежливость:
— В нашей советской стране, где наша партия и правительство неустанно заботятся о своём народе, — сказал он, закидывая ногу на ногу, — ничего не может случиться с вашей дочерью. — Он не выпускал нарочито подчёркнуто изо рта дым. Дым сам выходил из его слов. — Да и вообще дети, — продолжал майор, — это — будущее государства. Успокойтесь. С ребёнком, как раз и, скорее всего, всё в порядке. В случае чего государство воспитает. Или вы другого мнения о нашей партии и государстве? Ваша дочь никуда не денется, а вот портфель…
Появились оба сотрудника и особым манером развели руками.
— Гражданка Сардина, — встал со стула майор, — собирайтесь. Поедете с нами. Там вам всё и объяснят, и вы всё расскажете.
За столом большого кабинета сидел пожилой седовласый военный. С золотыми погонами. Он разговаривал по телефону:
— Мы по своей линии меры принимаем… да, уже сегодня, да, сообщили. Начальник КБ вылетает. Вы уж там, пожалуйста, сделайте всё возможное. Да! Я тоже так думаю.
— Присаживайтесь Ирина Николаевна, — полковник указал на стул и пристально, пронизывающе посмотрел на вставшую у двери женщину.
Кровь хлынула к голове измученной страшной неизвестностью женщины. Она, шатаясь, подошла ближе и села на жёсткий стул.
— Что случилось? — выдавила из себя Ирина Николаевна. — Прошу вас, не тяните, что случилось?
В кабинет вошёл знакомый майор:
— Товарищ полковник, московские «спецы» ничего не прояснили. Портфель не найден.
— Знаю, знаю, мне только, что звонили из Москвы. Держите связь с товарищами из МУРа, докладывайте о ходе расследования обстоятельств дела мне лично каждый час. Свободны.
Майор выдохнул:
— Есть!
Он ловко развернулся «кругом» и вышел из кабинета.
— Видите ли, уважаемая Ирина Николаевна, ваш муж грубо нарушил инструкцию по доставке особо важной документации в Москву. Мало того, он не явился в день приезда в своё министерство. С чего бы это вдруг? Вам же известно, где работает ваш муж. Вам известно международное положение…
— Простите, как вас… — вытирая носовым платком нос, не договорила Ирина.
— Называйте меня просто Михаил Альбертович. Я занимаюсь делом о пропаже документов, которые имел при себе Сардин Степан Иванович. Ваш муж. Повторяю, пропаже важных государственных документов. Секретных! Почему он поехал за город?
— Михаил Альбертович, Степан арестован? — несколько успокоившись, спросила Ирина Николаевна, открыто посмотрев прямо в глаза полковнику.
— Давайте уясним сразу. Вопросы здесь задаю я. А вы будете отвечать.
— С ним моя дочь была. Что с ней? — женщина снова заплакала.
— Вы всё узнаете. Сейчас же скажите, не замечали ли вы за своим мужем какие-либо странности, перемены в характере? Был ли он последнее время раздражителен? Кто приходил к вам домой из новых знакомых Степана Ивановича? Не был ли Сардин взволнован чем-нибудь? Говорил ли он с вами о чём, ну, скажем о работе?
Полковник привычно выпалил все эти вопросы, так, что Ирина Николаевна не успела вставить ни одного слова, ни одного звука. Зазвонила «вертушка».
— Слушаю, товарищ генерал-лейтенант. Так точно, — полковник встал и машинально прошёлся пальцами по пуговицам кителя. — Выезжаю.
Полковник нажал на кнопку под крышкой стола. Вошёл лейтенант.
— Слушаю, товарищ полковник!
Михаил Альбертович подошёл к открытой вешалке у двери и надел на голову фуражку.
— Лейтенант, проводите гражданку Сардину в наше «помещение» и скажите майору Галкину, что я приказал отобрать у неё письменные показания. — И, подойдя совсем близко к лейтенанту, шёпотом: — Ну, и всё такое… сам понимаешь, всю правду сам пусть ей… — и, повернувшись к оторопевшей женщине, сказал: — Прошу вас, подробно всё, что знаете, письменно изложить.
Полковник посмотрел в глаза лейтенанту и вышел…
Прошло более пяти лет. Май в этот год выдался ласковый, тёплый и солнечный.
Постаревшая и поседевшая Ирина Николаевна с перекошенной от нервного тика щекой уезжала из Москвы. Она каждый год приезжала на могилку своего дорогого Степана Ивановича, которого похоронили на родной земле. В московских газетах в тот год в сводках о происшествиях можно было прочитать: «…гражданин не растерялся и, спрыгнув с перрона, бросился за похитителем портфеля, которого догнал в гаражном массиве. В завязавшейся драке преступник нанёс смертельное ножевое ранение в сердце, от которого пострадавший скончался на месте. Преступнику удалось с
места происшествия скрыться, однако вскоре в результате оперативно-розыскных мероприятий грабитель был арестован. Похищенные вещи изъяты. Возбуждено уголовное дело…». Далее следовало: «…на перроне станции осталась малолетняя дочь пострадавшего, которая пропала. О её местонахождении до настоящего времени ничего не известно…». С фотографии в газете на читателей смотрела улыбающаяся «…Юля Сардина, на вид 8 лет, рост около 140 см, нормального телосложения. Волосы длинные, вьющиеся, заплетённые в две косы. Лицо круглое, смуглое, глаза голубые, нос прямой, губы полные. Особых примет нет. Всех, кому что-либо известно о пропавшей девочке, просьба сообщить…».
О Юле так и не было ни слуху-ни духу — будто в воду канула…
Тётя Даша, сестра Степана Ивановича, болела ногами и в этот год Ирина Николаевна ходила на кладбище одна. Два года эта бедная женщина от ужасного горя была недееспособной и стационарно лечилась от нервного психического заболевания. Получила инвалидность, но и сейчас, по прошествии стольких лет, нет-нет, да и случается криз.
На выходе из вокзального зала на перрон Ирина Николаевна увидела девушку, которая сидела на полу. Подстилкой ей служила газета. Рядом у её ног стояла картонная засаленная коробка.
— Бедняжка, — Ирина Николаевна подошла и положила рубль.
— Спасибо. Дай Бог вам здоровья, — приблизив культёй коробку, сказала несчастная. Серое одутловатое лицо калеки с жёлтыми впадинами глаз ничего не выражало. Не выражало даже чувств сказанных ею слов благодарности.
Их глаза на миг встретились. Словно электрический ток прошёл сквозь душу Ирины Николаевны! Вдруг слёзы появились у неё на глазах. Сердце заныло.

— Как тебя зовут, милая? — спросила женщина, не- осознанно переведя взгляд на обрубок руки.
— Муля, — машинально спрятав культю в рукав, прошептала она.
Что творилось в душе этой несчастной калеки! Губы её нервно дрожали, беззвучно шевелились, пытаясь что-то сказать ещё. Ей хотелось броситься на шею этой седой некрасивой женщине и крикнуть: «Заберите меня отсюда, возьмите меня с собой!».
— Гражданка, вы чего? Подали милостыню и идите своей дорогой, — раздался за спиной женский хриплый голос.
Ирина Николаевна привстала, обернулась и увидела перед собой полную, обыкновенно одетую женщину средних лет с папироской в зубах:
— Идите, идите, чего вы..?
Расстояние между ними безжалостно становилось всё больше и больше, превращаясь в непреодолимую бездну. Муля уже не смотрела вслед этой странной женщине.
Слёзы застилали ей глаза, отрешённый взгляд которых пугал безучастных прохожих.
Каждая из них думала о своём, но думали они об одном и том же…
Из репродуктора на весь вокзал лилась весёлая песня:
…Воо-от, она кака-ая — больша-ая-пребольша-ая,
Привет-ли-ва со все-эми, во всех сердцах жива-а,
Лю-би-мая, родна-ая — кра-са-ви-ца Москва!..


 



Последние комментарии

гендерное чудовище?)) ...


Какая прелесть! ...


Это-сильно. Некий философский монолог каждого из нас. Не каждому под силу оглянуться назад... ...


Есть такое понятие, как размер... Увы... ...


Алекса
Очень здоровское стихотворение) Хорошо что есть люди, которые не безразличны к этому маленькому миру) Ведь тот...


Очень здоровское стихотворение) Хорошо что есть люди, которые не безразличны к этому маленькому миру) Ведь тот...


Вступление воспринимается как чтение энциклопедии. Но затем, на удивление, узнаешь, что за немаленьким текстом скрывается...


Dreamer
Пережить можно все. Забыть не всегда, хотя говорят, что время лечит. Лечит, конечно, но...


!!!!! ...


Пережить можно все. Забыть не всегда, хотя говорят, что время лечит. Лечит, конечно, но душу...


Dreamer
Вот эту запретную песню можно как-то с музыкальным сопровождением услышать. Если что, пишите в личку. Здравствуйте...


В-общем, повествование вызывает интерес с точки зрения психологии. Героиня ищет свою нишу в окружающем мире,...


Друг?
10.07.2017 11:50
Dreamer11
Написано больше в публицистической манере с психологическим оттенком. Размышления о дружбе, верности, самопожертвовании ради другого...


Dreamer
Открой секрет - кому посвящение? )
Его нет на этом сайте....


Dreamer
История, видно, длинная ... Кристи надо бы еще похвалить за усердие, беглые мысли, призвать поторопить...