Никита Николаев ПИСЬМА автобиографический роман-исповедь с главным признанием


Просмотров: 74
 840 


Гость1
03.08.2010 08:22
Никита Николаев
nikitanikolaev24@mail.ru
















ПИСЬМА
автобиографический роман-исповедь с главным признанием




















Омск’2009

Предисловие

Будь любим, мой читатель. Я приветствую тебя так, потому что банальное пожелания здоровья наверняка уже успело тебе надоесть. Кроме того, я хочу слегка обозначить основную нить моего повествования, которым надеюсь хоть немного увлечь тебя. В своем вступительном письме, я не стану более касаться этой темы, которую бесконечное число раз пытались раскрыть до меня, и наверняка делали это лучше. Вместо этого, я хочу обратить твое внимание на прелести и потаенную бесценность, мертвого ныне, эпистолярного жанра. Тебе доводилось, когда-нибудь писать письма, мой друг? Нет, я не имею ввиду те убогие, кастрированные нашим цифровым веком короткие сообщения, где можно, поленившись душой, вставить штамповку из ничего не значащих символов. Я говорю о тех посланиях, которые некогда оставляли в тайных трещинах цветущих деревьев. Они пахли сводившими с ума благовониями и испариной трепещущих пальцев. Покоробившейся от влаги слез бумагой они ласкали искусанные губы. Их хранили под измученными ночными кошмарами подушками. Их перечитывали, идя под венец как на казнь, и прятали за воротом, бросаясь к смерти, как в объятья суженого.
Думаю, вряд ли, со своей образованностью и продвинутостью, ты хоть раз утрудил себя выразить свои чувства и мысли на этой безответной великомученице. Ты многое теряешь, мой ангел. Я могу долго, тщетно пытаться передать тебе, что происходило со мной, когда, царапая клетчатую бумагу тетради, вновь переживая былое, я дерзал возобновить давно утихшие диалоги душ. Наверное, мне стоило бы пробудить в тебе желание бросить в почтовый ящик конверт, с давно ждущими своего часа словами, или уговорить тебя писать письма, обещая, что это неминуемо приведет тебя к пониманию других, а главное, самого себя. Но я не стану этого делать.
Я прошу тебя только об одном: дочитай до конца эту ахинею, и на последних ее страницах мы вновь заговорим с тобой, уже совершенно о другом, о чем сейчас я не могу даже заикнуться.











Роме.

Привет Рома. Очень скучаю по тебе. Как ты там? У меня все хорошо. Хотя, конечно не хватает твоей дружбы, твоего задора, твоего смеха. Погода, как ты любишь выражаться, понурая. За окном минус двадцать три и все тонет в белой вязкой пелене. Метет так, что страшно выходить на улицу. Совсем как в тот день, когда мы с тобой познакомились. Ты перешел в наш класс в декабре. Здоровый, матерый второгодник, почти на голову выше всех. Сначала я тебя побаивался, правда. Ведь до нашей дружбы я был «послушным, умным ребенком», в отличие от некоторых. Помню, как ты впервые сел со мной за одну парту, что бы списать контрольную по химии. Тогда, краем глаза, я увидел в твоей сумке книгу, которая явно не являлась учебником, и (о, ужас!) пачку сигарет. Сейчас смешно вспоминать. Черты твоего лица уже тогда простились с детскостью, взгляд был острый и какой-то похабно взрослый. Ты носил тертые джинсы, на запястьях позвякивали браслеты, а одно ухо (ОХРЕНЕТЬ!) было проколото. Я заметил, что ты постоянно носишь в школу какие-то странные книги, и пару раз я видел тебя на улице с гитарой. От тебя веяло романтикой и чем-то еще, запретным и порочным.
Ты стал вызывать во мне неудержимый интерес. Еще бы! Со мной, совсем рядом оказался (как выразился однажды наш классный руководитель) «потерянный для общества человек». Ты вел себя не «как все». У тебя всегда на все была своя точка зрения. Ты разительно отличался от всех, кого я тогда знал. Это нравилось мне. К тебе тянуло. Наверное, ты стал для меня первым кумиром. Хотелось быть похожим на тебя, подражать тебе во всем. С твоей подачи, я быстро научился курить, пить, и прогуливать занятия, стал клянчить у тебя книги, стричь волосы, как ты. А однажды, я потратил целый день, ища на рынке такой же, как у тебя свитер, темно- синий, без узоров, с растянутым горлом (горло мне пришлось растягивать дома собственноручно). Я брызгал его твоим одеколоном, одевал, и представлял что это твой свитер. Я получал почти физический кайф от этого. Почему?
Быть может, я искал в тебе избавление от моего одиночества. На тот момент стены моей маленькой детской комнаты начали необратимо раздвигаться, оставляя меня одного посреди огромного, непонятного мира. До тебя у меня не было друзей. Я всегда был не особо общительным ребенком. Я жил в своем маленьком замкнутом мирке, в своих фантазиях и сказках где я мог быть кем угодно и повелевать всем. Все это покинуло меня, и я сам не заметил, как оказался в заснеженном пограничном городе, окруженном тюрьмами и военными лагерями, наедине с вопросом «кто я в этом незнакомом мире». А тут появился ты. Такой классный, крутой, загадочный.
Благодаря тебе, я узнал, что имею права быть не «как все», выбирать то, что МНЕ нравиться, без оглядки на окружающих. Но самое главное, я понял: большинство из того, что мне нравиться, нет в учебниках, и об этом не узнать от родителей и учителей. Зато у тебя можно было узнать много чего интересного…
Помнишь, как мы накурились в лаборантской и устроили там пожар? Было забавно. Нам тогда здорово повезло, что нас не выгнали. С тобой всегда было весело, но это не главное. Более важным для меня было ощущение нашего единства. Мы были вдвоем против всех, в нашем союзе, в нашем тайном обществе. Мне не хватает наших явок на чердак. Мы покуривали и согревались дешевым алкоголем, а потом ты играл на своей гитаре и пел песни, смысл которых никогда не доходил до меня до конца, но каждый раз они вызывали чувство, которое и сейчас я описать не могу. Мне было хорошо. Хорошо было тянуть сигаретный дымок и слушать тебя, в паузах вставлять свое «Клева», а потом просить сыграть мою любимую, про сосны, янтарную смолу и высокие травы. Я думаю, ты каждый раз ждал этого, поэтому всегда приберегал ее напоследок.
Все, что было связанно с тобой, вызывало во мне неопределенное волнение, незнакомое чувство душевного подъема, я бы даже сказал полета. Сейчас я назвал бы это вдохновением.
Как-то раз, мы сидели с тобой на задней парте, и в гробовой тишине класса учитель читал лекцию о чем-то, что нас с тобой волновало меньше всего на свете. Ты что-то рисовал в тетради, а я в это время читал под партой самиздатовский журнал, который ты накануне где-то раздобыл. Там было одно стихотворение, по-моему, зарубежного автора, о расставании двух друзей навсегда. Сейчас не вспомню из него ни слова. Оно пробудило во мне незнакомую сладостную тоску, исступленное отчаянье. Нестерпимо захотелось курить. Я смотрел в окно, где в свете фонарей несся крупный снег и бормотал про себя только что прочитанные строчки. Я ощущал, что мне открылось, или даже вспомнилось, что-то истинное, единственное важное, чему я не мог дать определение.
Непонятно откуда взялись эти чувства. Я никогда не расставался ни с кем важным для меня. Тем не менее, то, что старался передать автор, было как будто узнано мной. Наверно, это было предчувствием.
Ладно, как говаривала учительница по литературе: вступление затянулось. Я пишу тебе это письмо, так как не могу сказать тебе все прямо, а мне надо, просто необходимо с кем- нибудь поделится, хотя бы с бумагой.
Это было прошлой весной. В спорт зале, когда мы боролись с тобой на матах, я вдруг почувствовал что у меня встал. Уфф… Вот, написал слово «встал» и уже полегчало. Я тогда попросился выйти и прямиком побежал в сортир, где стал подавлять неожиданное восстание. Я тискал его и думал о тебе. В ноздрях еще стоял запах твоего пота. Мне представлялось, как я наваливаюсь на тебя всем телом, как трусь щекой о твою шею, сжимаю твои запястья…
Я сразу не понял, что произошло. Как-то не задумался. Лишь потом, недели через две, когда новая реакция моего тела на твое близкое присутствие стала постоянной, до меня дошло.
Четко помню этот момент. Мы с тобой шли по шумному школьному коридору. Мимо шагала компания пацанов. Они что-то громко обсуждали, то и дело вставляя матерный выражения. Эти слова привычной чередой. Вдруг от одного из них меня пробрало. Педераст. Внезапно я осознал прямой, первоначальный смысл этого слова, которое использовалось в качестве обозначения плохого человека, вызывающего гнев и отвращение. И педерастом был я.
Я испытал то, что называется шоком. Я не мог думать ни о чем другом, кроме этого, и не хотел думать ни о чем вообще. Ты наверняка помнишь, я отговорил тебя идти на занятия и мы отправились во внутренний двор покурить. Я медленно тянул дым и боялся поднять на тебя глаза. В голове звучало на все лады непристойное слово, обозначающее полный крах. Наступило облегчение, и некоторое время мне удалось не думать ни о чем. Я просто лежал на холодном бетоне и смотрел в сверкающее чистотой апрельское небо. В ушах звучал невообразимый, вселенски прекрасный букет из всех спетых тобой песен. Мне стало смутно жаль, что я не умею играть на гитаре и не смогу повторить эту волшебную музыку, которая показалась мне божественным откровением. Постепенно она утихла, и дурман стал отступать. Я поднялся. Ты сидел рядом. Я долго смотрел на тебя, улыбавшегося, закрывшего глаза. Вдруг ты открыл их и посмотрел на меня. Я испугался. Вдруг показалось, что ты все знаешь, что все всё знают, и смотрят… хотелось убежать и спрятаться, но от страха я не мог пошевелиться. Я ждал твоих действий, ждал, что ты убьешь меня прямо там. Вместо этого, ты достал из своего ботинка вторую нычку. Мне хватило первой, но я был неволен перечить тебе. После нескольких затягов стало действительно плохо, меня стошнило. Все сосуды начали пульсировать так, что казалось вот-вот лопнут. Сознание почти отключилось. Это меня наверно и спасло.
Помнишь, как ты помог мне дойти до дома? Я - нет.
Неделю я не появлялся в школе. Сказал что болел. Ты так волновался за меня, звонил каждый день, хотел прийти проведать. Спасибо. Я соврал тогда, что у меня краснуха. Не хотелось встречаться с тобой. Надо было прийти в себя. Надеюсь, ты поймешь.
После этого я стал избегать тебя. Теперь ты знаешь почему. Извини, если обидел тебя. Я не мог рассказать тебе, потому что боялся. Ромка, как мне было хреново!!! Я еле дотянул тот учебный год. Это было пыткой видеть тебя каждый день, очаровываться все сильнее и бояться выдать себя неосторожно затянувшимся взглядом или странно нежной улыбкой. У меня реально прогрессировала паранойя. В душе зрел внутренний неразрешимый конфликт, просто лютая достоевщина. Когда настали каникулы, я вздохнул с облегчением. Впереди было все лето, лето без тебя. Но, первые дни спокойствия сменило форменное безумие. Каждое утро я просыпался с желанием бежать к тебе. Предоставленный сам себе, я не находил другого занятия кроме как гулять возле твоего дома, мимо школьного двора и по всем тем местам, где можно было, теоретически, встретиться с тобой. Пару раз мне это удавалось. Замечая, издали твои широкие загорелые плечи, я прятался в ближайшей подворотне, где выкуривал одну сигарету за другой, после чего шел домой страдать дальше. Грядущий учебный год навис надо мной Дамокловым мечем, падения которого я почему-то ожидал с отчаянной надеждой.
Переезд моей семьи был нежданным спасением. Может, это было трусливым бегством с моей стороны, но от меня же ничего не зависело. Просто так сложилось. Я обещал звонить тебе, но ни разу не набрал твой номер. Мне стыдно. Я надеялся забыть все это, но как видишь, не удалось. Сейчас, думаю, что все было не так катастрофично, как мне казалось тогда. Думаю с этим диагнозом можно жить. Ведь я определенно не один такой нестандартный. Кстати, спасибо, что привил мне иммунитет к негативной оценке общества. Ой, чувствую, он мне пригодится.
У меня все хорошо, публика в новой школе терпимая. У меня даже друг есть. Такой же клевый как ты, и тоже полный распи**яй. Я тут проговорился по пьяни, что я «такой», так все нормально, как будто так и надо.
Не знаю, хватит ли мне духу отправить это письмо?
Я тут подумал, ты ведь, наверное, можно сказать, типа моя первая любовь. А, говорят, такие вещи очень важны и никогда не забываются.
Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Не скучай без меня.
Твой друг Никита.
















Стасу

Давно не виделись. Привет! Хочется сказать спасибо за то, что ты сделал, за то, что ты стал для меня не просто двоюродным братом. Мы ни разу не говорили о том, что произошло с нами. При встрече мы виновато улыбаемся друг другу, жмем руки и молчим, как партизаны, о нашем секрете. У нас есть тайна, которую мы, наверное, будем хранить до конца, даже друг от друга. Ты не знаешь, что был у меня первым. Думаю, мне повезло. Если бы на твоем месте оказался кто-то другой, вряд ли первый раз прошел бы так относительно легко.
Ты несколько старше меня. Сейчас эта разница в возрасте кажется незначительной, но тогда ты казался мне матерым, взрослым дядькой. Когда тебе исполнилось 18 лет, ты ушел в армию. Я совсем не переживал за тебя, не смотря на страшные рассказы про дедовщину, с которыми неразрывно было связано понятие службы Родине. Мне ты казался самым сильным и умным в мире, и я был убежден, что с тобой все будет хорошо. И я был прав. Тебя определили в воинскую часть, находившуюся в нашем городе. Моя мама была безмерно рада. Она всегда испытывала потребность заботиться о ком-то, кроме своих собственных детей. Ты стал частым гостем в доме.
Мало-помалу, я открыл для себя, что многое в тебе манит, побуждая желания, о которых было страшно думать, не то, что говорить. Это было не впервой. К тому времени я понял, что я не такой, как ожидалось окружающими. Это была только моя тайна, которая вызывала во мне попеременно то отчаянный стыд, то вдохновенный интерес. Когда ко мне подступало чувство порочности моих желаний, моих фантазий, я старался гнать мысли об этом. Обманывая сам себя, обещал совести что «это было в последний раз» в обмен на ее молчание. Но искушающие чувства каждый раз возвращались, становились навязчивыми, почти физически осязаемыми. В эти секунды чувство вины оттеснялось на задний план непреодолимым влечением. Становилось пофиг на моральную оценку происходящего. Мир новой чувственности поглощал меня, постепенно раскрываясь, как набухшая весенняя почка.
Весной, незадолго до той судьбоносной ночи, я как-то проходил мимо военного училища, мимо его ограды, через которую увидел молодых кадетов. У парней было занятие по физической подготовке. День был объят солнечными лучами, струившимися с бездонно голубого неба. Со стороны плаца донеслось дуновение ветра. Вдруг стало трудно дышать. Промытый до звона весенний воздух вдруг стал для меня густым и вязким от ударивших в нос ароматов пробуждающейся природы и примешивающихся к ним запахов разгоряченных тел. Я спрятался за колонну и тайком стал наблюдать за ними. По телу побежала дрожь, стало вдруг зябко, а потом жарко. Я смотрел на бритых парней и мне представлялось, как я оказываюсь рядом, ощущаю их, дотрагиваюсь до гладкой, влажной от пота кожи. Хотелось быть с ними, с каждым в отдельности и со всеми вместе. Фантазия рисовала неопределенные образы, вызывавшие дикую радость и почему-то смутную тоску. После этого случая я стал обходить то место за версту, боясь, что меня заметят и уличат. Но наваждение не покинуло меня. Тяга к тебе стала его продолжением.
Помнишь, как ты приходил в увольнительные? Мать считала своим долгом каждый раз накормить тебя до отвала. Пока она носилась, подставляя одно угощение за другим, я сидел напротив тебя и смотрел на то, как ты ешь, на твой бритый череп, на твою грубую форму, на погоны, на широкий ремень с большой красивой бляхой. От тебя пахло казармой и молодым здоровым телом. Ты всегда был немного суров, но приветлив. Ловя мой завороженный взгляд, ты улыбался и подмигивал.
Мне нравилось готовить тебе ванну. Набирая воду, размешивая душистую пену, я представлял твое крепкое сильное тело, ягодицы, ноги, живот, подмышки…А потом, когда ты, раздевшись и оставив вещи в моей комнате уходил мыться, я украдкой нюхал твою униформу, твое нижнее белье, твои кирзовые сапоги. Это приводило в исступление…
В то время из книг мне стало известно такое понятие как похоть. Я догадывался, что вся эта гамма новых чувств и ощущений является именно ею, первой, полудетской, до конца себя, не осознающей похотью. Я успокоился, узнав, что это нормальное общечеловеческое явление, за исключением того нюанса, что объекты моих желаний одинакового со мной пола. Эта маленькая деталь не сильно меня беспокоила тогда, просто я был особенным. Девушки не вызывали во мне никакого интереса, я решил, что это моя врожденная черта и на этом успокоился. Да мне было не до того чтобы разбираться в причинах моей нестандартности. Я весь был увлечен предвкушением нового жизненного опыта и объят теми ощущениями, что расцветали во мне буйством первой, почти взрослой весны.
Как хорошо, что тогда рядом оказался именно ты. Я помню, каким добрым и внимательным ты был ко мне. Каждый раз, приходя в гости, ты приносил мне подарок. Однажды, под новый год ты подарил мне елочную игрушку. Это была стеклянная снежинка, удивительно грубая и безыскусная. Но, что еще ты мог принести из казармы? Мне было приятно, я храню ее до сих пор и каждый год, наряжая елку, я вспоминаю тебя, и мне становиться радостно. Я вспоминаю, как мы спали в одной постели. Каждый раз я старался лечь как можно ближе к тебе и долго не мог уснуть, украдкой любуясь, как во сне подрагивают твои ноздри и веки. Когда, ворочаясь, ты случайно закидывал на меня свою ногу, или тихонько приобнимал рукой, боясь дышать, я умолял судьбу, чтобы эти мгновения продлились как можно дольше.
Не смотря на все вожделение, я до последнего сдерживался, боясь даже намекнуть на свои чувства. Между нами ничего не произошло бы, если бы ты не сделал первый шаг.
В тот день ты пришел в гости как обычно, как обычно мама постелила нам двоим в моей комнате. Мы улеглись, и я затаил дыхание, встречая очередное ночное бдение наедине с моими фантазиями. В доме все утихло. В окна бил южный ветер. Вдруг, ты тихо повернулся ко мне, обнял меня одной рукой и осторожно начал гладить подушечками пальцев волоски на моей спине. В первую секунду я испугался, но не остановил тебя и начал потихоньку, таким же образом гладить пушок на твоем животе. Я был в полном смятении от происходящего. Я быстро возбудился и при этом не знал, что делать дальше. Твои пальцы пробежали вниз по моему позвоночнику, плавно миновав поясницу, они спускались все ниже. Скользнув под резинку трусов, они оказались в ложбинке между моих ягодиц. И в этот момент я понял, что ты хочешь сделать со мной то, о чем я даже не думал, и о чем в то время я имел довольно смутное представление. Следуя своей интуиции, я развернулся к тебе спиной и замер в ожидании. Ты пододвинулся ближе, и нежно дыша в шею, спустил мои трусы. И тут, я почувствовал ЭТО, в первый раз в жизни. Ты не торопился, спасибо. Ты был нежен, но первый раз, он по любому первый раз. Я чуть было не вскрикнул. Ты это почувствовал и нежно прикрыл мне рот ладонью. Что странно, в этом жесте не было насилия. Меня он успокоил и помог расслабиться, полностью отдаться новым, странным, ошеломляющим ощущениям.
Потом, когда ты ушел в ванную, я лежал не в силах пошевелиться и никак не мог взять в толк, хорошо или плохо то, что произошло. Ясно было одно, больше я без этого не смогу. Я смотрел на своего, любимого с детства, набитого опилками медведя. Мне казалось, что он тоже смотрит на меня, смотрит с грустью и осуждением, как на лучшего друга, оказавшегося предателем. Почему большинство детских игрушек имеют такое неопределенное выражение лица, в котором так легко прочитать грусть и разочарование в тех, для кого когда- то эти мишки и зайцы, были источником радости? Производителям стоит задуматься о том, что их продукция может потворствовать возникновению комплекса вины у нового поколения. Я смотрел на Мишу, и мне начинало казаться, что произошедшее очень-очень плохо. Впервые за долгое время захотелось к маме, но вместо этого я вышел на балкон и тайком закурил. Плюшевое детство было кончено. Я стоял во тьме, взирая на далекое звездное небо, которое стало чуть ниже, в руках дымилась папироса, а в кровати, давно ставшей для меня коротковатой, уже похрапывал здоровый мужик. Припомнилась фраза из старого анекдота: «…знала бы моя мама, что я курю…».
Мы больше никогда не спали в одной постели. Случившееся, как будто, было обоюдно забыто. Мне не хотелось повторения. Воспоминания об этой ночи неизменно рождали во мне непонятное чувство стыда, хоть я и не видел ничьей вины в произошедшем. С точки зрения здравого смысла оно представлялось мне закономерным и, в общем, естественным. Но было что-то еще. Моральная неудовлетворенность в обнимку с острым чувством одиночества, под влиянием которых мой первый раз казался примитивной молчаливой реализацией грубых инстинктов. Нет, не о том мне пели резвые ветра, разгоняя смог над весенним городом, не о том блестели глаза юных кадетов, не о том цвели яблони, покрывая белым саваном тенистые аллеи. Точнее не только о том… Я чувствовал себя обманутым и немного обижался на тебя. Конечно, это было глупо. Сейчас я понимаю, что допустил ошибку, но она была неизбежна. Я ни о чем не жалею, ведь все могло получиться намного хуже.
Ты, сам того не подозревая, сделал мне самый важный подарок в моей жизни.
Спасибо тебе, люблю тебя, и всегда буду помнить.
Твой брат, Никита.




























Тронскому

Где ты теперь, ангел мой зеленоглазый? Увидеть бы еще разок улыбку на твоих губах, обрамленную детским пушком. Хотя, наверно, на его месте уже давно обосновалась щетина. До сих пор не могу определиться: рад я нашей жизненной встречи или нет? Знакомство было случайным и негаданным, но ждать тебя я начал задолго до твоего появления в моей судьбе. На улицах нашего, так любимого тобой города, бушевала весна. Моя шестнадцатая весна. Она вовсю теребила мои молодые, так недавно проснувшиеся инстинкты, заставляла не спать ночами, усиленно следить за чистотой простыней и мучаться одиночеством, спасение от которого, мерещилось в близости почти любого мужского тела. Ах, как обманчивы были юные плотские желания. Потакание им лишь изнуряло тело и душу, порождая бессмысленную внутреннюю борьбу самого с собой. Все это пубертатное самоистязание усугублялось моей извращенностью (с общественной точки зрения), неоспоримое наличие которого меня начало тяготить. Я смотрел на целующиеся прилюдно, стандартные парочки и злился, охватываемый черной завистью. Все мои сверстники находились в состоянии явной или «тайной» влюбленности, и разговоры только и были про то, кто, с кем, как и где. Эта самая гетеросексуальная любовь была повсюду: на улице, по телевизору, по радио, в книгах по школьной программе… И это счастье, источник радости и вдохновения, являясь общечеловеческим благословением, оставалось для меня недостижимо и непонятно. Волей- неволей я стал ощущать себя ущербным. До тех пор, пока не обнаружил, что, не смотря на то, что чувства парней, испытываемые к особям женского пола, меня оставляют абсолютно равнодушным, аналогичные возвышенные чувства девушек к мужчинам находят в моей душе определенный отклик. Читая хрестоматийные произведения о вечном, я стал представлять на месте очередной, романтически выписанной героини, хорошо сложенного паренька, после чего, все становилось на свои места и наивно-трогательная ахинея начинала казаться «очень даже ничего». День ото дня внутреннее неприятие моих собственных особенностей становилось невесомей. За каждым новым рассветом мне грезилось что-то светлое, неописуемо прекрасное, все искупляющее. Если бы Джульетта была пацаном, думал я, разве это изменило бы суть повести, печальнее которой нет на свете? Мне казалось, что творение классика только бы выиграло от усиления конфликта между любовью и обществом. Мое изматывающее самокопание постепенно сменилось томительным и сладким, полным надежд ожиданием. Ожиданием тебя, мой друг.
Майские деньки стремительно сходили на нет. В тот го, родители собирались со мной на юга, но это в мои планы не входило. Всеми правдами и неправдами я уговорил их оставить меня одного на хозяйстве и забыть до конца отпуска. Когда, наконец, такси умчало моих дражайших предков на вокзал, моей радости не было предела. Я остался один в квартире, обеспеченный всем необходимым для полноценного отдыха, а впереди было полное свободы мое первое, самостоятельное лето! Оно манило поздними сумерками, дворовыми песнями, прохладным пивом и конечно загорелыми мужскими торсами, к общей демонстрации которых приводила невыносимая жара. Волшебным образом сибирский город превращался в знойный средиземноморский курорт.
Вечера стали томительно долгими. Пришлось начать их коротать. Я предпочитал это делать в компании друзей, которая росла с каждым днем в геометрической прогрессии. Ах, как прекрасны эти юные годы, когда люди так легко впускают друг друга в свои жизни! Да, людей вокруг было много, но, конечно, мне чего-то не хватало. И я искал, искал тебя, на пыльных площадях, среди вечерних толп и в тишине предсумеречных аллей, объятых лучами заходящего солнца. Бесцельно блуждая по изнемогающим от истомы вечерним улицам, дыша маревом, поднимающимся от остывающего асфальта, я думал о том, как было бы прекрасно в этот момент встретить тебя. Отдыхая с компанией одноклассников на пляже, я мечтал, чтобы ты оказался рядом и, как будто между прочим, попросил намазать тебе спину маслом для загара. Ворочаясь душными ночами на огромной родительской кровати, я представлял, как делю ее с тобой, обнимая и без остановки покрывая твое тело поцелуями.
Теперь ты знаешь, что история этой любви началась за долго до нашего с тобой знакомства. Тогда, неловко улыбаясь, ты украдкой поглядывал на меня, как будто ждал, что я тебя узнаю. С первых секунд мне стало ясно, что мы будем вместе. Без лишних слов, сначала по пиву, потом по второму, градус крепчал, и вот мы уже в постели. Так легко и просто. Пришел в гости с компанией друзей и остался ночевать. Народу в квартире много, места мало и вот мы под одним одеялом. На термометре плюс двадцать восемь, но нам холодно и мы жмемся друг к другу. Первый, случайный поцелуй, потом еще и еще… Твои руки, твои губы, по братски, нежно ласкают меня. Мне показалось, что я помню тебя, помню все это, каждый вздох, каждое прикосновение твоего языка к моему. Вот ты играешь волосками на моей спине, то тихонько дышишь на них, то дразнишь краешком своих губ, и это я тоже помню. В те мгновения мне стало совершенно не важно все, что случилось до этой ночи, я был счастлив, впервые настолько счастлив, что мне не оставалось ничего, кроме как плыть дальше по течению, отвечая на твои ласки своими. Пожалуй, это была самая нежная ночь в моей жизни. Мы долго и пронзительно целовались, ласкались как ошалелые коты, смакуя каждую секунду как можно дольше. Это была какая-то особенная, глубокая и умиротворенно-спокойная страсть. Я вдруг почувствовал себя ребенком в состоянии полной эйфории от взаимной любви к жизни, ко вселенной. Я не испытывал такого ни с кем, кроме тебя. Возможно, это был первый и единственный шанс по-настоящему полюбить, полюбить единственно верным образом, оставаясь святым, чистым, истинным человеком.
Мы занимались этим до тех пор, пока не осталось никаких сил, и, наконец, погрузились в легкую, сладостную дремоту. Спустя некоторое время я очнулся, оттого что ты вдруг выскользнул из моих объятий и вышел из комнаты. Горло сдавило спазмом от мысли о том что уже утро и ты уходишь, уходишь тихо, не прощаясь, не оставляя и намека на надежду, что мы увидимся еще когда- нибудь. У меня навернулись слезы. Я ничего не мог сделать, даже заставить себя встать с кровати, даже вымолвить слово. На мгновение я оказался объят ужасом и болью, неизвестными мне до этого. Но только на мгновение. Ты вернулся. Ты просто выходил в туалет и до утра еще далеко. И снова твои пальцы, губы, ресницы… Мы принялись друг за друга с новой силой и остановились только на рассвете. Помнишь?
Утро забрезжило досадной необходимостью расстаться. Что бы никто из компании ничего не заподозрил, тебе пришлось уйти вместе со всеми, демонстративно попрощавшись. Но, уже через четверть часа, ты стоял под моими окнами с шампанским в руках на опохмелку. Как ни странно, но, несмотря на изрядное количество спиртного, выпитого на кануне, похмелья у меня не было. Зато был хмель, я был охмелен тобой до кошачьего урчанья.
Последующие две недели ты просто жил у меня. В основном, мы были заняты тем, что проводили анатомические изыскания, исследуя эрогенные зоны друг друга, а в перерывах ты читал мне лекции по архитектуре. Конечно, мне было жутко интересно. Оказалось что в нашем городе, в большинстве своем застроенном бездарно страшными панельными домами, встречаются яркие примеры сталинского неоклассицизма, а те аномально прекрасные здания, которые мне особенно нравились, это русский модерн начала 20 века. И я влюблялся, влюблялся все бесповоротней в тебя, а следом в наш город, в барокко и рококо и, черт знает, во что еще.
Я был счастлив. Курить с тобой на кухне, вместе мыться в душе, отправлять тебя в магазин за едой а потом, сидеть у окна и ждать когда ты наконец вернешься и постучишь в него, что бы я открыл тебе дверь в подъезде… Какой это был кайф! Мне даже в голову не приходило что всей этой благодати рано или поздно придет конец. Казалось, осень никогда не наступит, родители никогда не вернуться со своего благословенного юга, а ты останешься рядом навсегда.
Ты пропал так же внезапно, как и появился, без объяснений, не посчитав нужным увидеться напоследок. Холодный тон в телефонной трубке, пока-пока… Первое время я не мог поверить в произошедшее, мне казалось что ты вот-вот придешь и, как обычно, с порога начнешь целовать и обнимать меня. Когда наконец я осознал что случилось, первый мой вопрос был ПОЧЕМУ? В чем причина, неужели во мне? Все, что я делал, это просто любил, ничего не требуя взамен, кроме возможности быть с тобой рядом. Я даже не задумывался, что именно ты чувствуешь ко мне, я никогда не спрашивал об этом. Это было твое личное дело. Я до сих пор не знаю, что послужило причиной. Могу только предполагать. Может, ты испугался, что кто-то из наших общих знакомых что-то заподозрит, или у тебя появился кто-то другой, а может, я тебе просто надоел. Как бы то ни было, ни одна из догадок не оправдывала первое в моей жизни предательство любимого человека.
Последующие месяцы мне было на редкость паскудно. Среди серого осеннего полумрака, среди мокрых лавочек в опустевших парках, рождались мои мысли о никчемности и глупости этой первой любви. Вчерашняя сказка стала злить своей очевидной наивностью. В самом деле, думал я, чего я ожидал, какая еще могла быть перспектива наших отношений? Меня не познакомишь с родителями, со мной не родишь ребенка и даже просто появляться вдвоем на людях казалось, мягко говоря, неудобным. Вокруг была суровая постсоветская Россия. За наши ночи нас могли с легкостью сжечь на костре соседи по лестничной площадки. Хотя эта безусловно красочная и романтическая метафора не вполне отражает более прозаичную действительность изувеченных тел и поломанных судеб того времени. Безысходность подступала со всех сторон. Я не ревел, но в душе было пусто и жить не хотелось вообще. То, что я так обжегся на том, что было таким светлым и единственно правильным, представлялось мне мировой несправедливостью. Я нашел в интернете инструкцию по вскрытию вен, просмотрел иллюстрации. Идея была быстро забыта. Надо было искать другой выход…
Что за жестокая шутка природы, почему я не могу быть как все? В чем и когда произошла ошибка, исправить которую я не в силах, да и не хочу? Не хочу, потому что знаю как это здорово- любить, любить парня. Отчаянье и тоска дали толчок моему безрассудству, и я, пообещал себе, что никогда не буду бояться и позорно таиться. Для того, что бы не умеющие любить трусы держались подальше от меня, не имея возможности причинить боль, как это сделал ты.
Я опять оказался в одиночестве, и мне было бы не с кем поделиться моим первым в жизни настоящем горем, если бы не мой школьный друг, по случайности ставший первым, кто узнал обо мне все. Вместо утешений, меня стали таскать по спортивным секциям, завсегдатаем которых был мой кореш. До сих пор удивляюсь, откуда у пятнадцатилетнего подростка столько житейской мудрости. Оздоровительная физическая нагрузка и время, проведенное в обществе молодых спортивных парней, сделали свое дело. Мало- помалу твой чарующий образ становился все более далеким.
Говорят, то, что не убивает нас, делает нас сильнее. А как быть с тем, что убивает часть нас? Часть нашей души, ту уникальную ее частичку, что была так хрупка и неповторима, как крошечный мотылек, частичку сердца, которая должна была принадлежать тому единственному чувству, которое более не повториться…
Вновь пришла весна в обнимку с жизнеутверждающим безумием. Я почти не вспоминал о тебе, уже мечтая о новой любви, как вдруг ты появился вновь. Нежданно-негаданно, подошел ко мне и что-то сказал… Этой же ночью мы спали вместе, просто спали, мне никогда не спалось так сладко. Мы больше никогда не занимались любовью, хотя стали встречаться и проводить ночи в одной постели. Мы вдруг стали близкими друзьями. Мне льстило, что ты рядом, умный, высокий, красивущий. Само совершенство. Но, прежнее чувство безвозвратно ушло. Хотя ты навсегда останешься мне родным. Просто потому, что ты мой. Мой, не смотря ни на что. Совершенно непонятно почему… Может потому, что ни с кем мне так не спалось, как с тобой. Я мог всю ночь дремать рядом, то прижимаясь к тебе спиной, то тихонько обнимая тебя, то робко утыкаясь носом в твои волосы, вдыхая твой, такой родной запах. И каждый раз, просыпаясь с тобой рядом, я чувствовал себя заново родившимся.
Как то раз, рассказывая о своих любовных похождениях, ты вдруг сказал, спокойно так, между прочим: «Все это ерунда… На самом деле, Никита, я тебя люблю». Я улыбнулся и сказал, что знаю это. На этом тема была закрыта раз и навсегда. Ты не хуже меня понимаешь, что ничего не вернуть. В одну воду дважды не войдешь. Я ни разу не спросил, почему ты оставил меня тогда, так как теперь это не важно. Того парня, что любил тебя, больше нет, его призрак растаял в жаре ночей того далекого лета.
До встречи. Твой Никита.



















Мише и Гоше.

Вспоминая вас, ребята, я неизменно улыбаюсь. Так хотел бы увидеть вас сейчас, обнять крепко-крепко и долго-долго целовать ваши одинаково милые мне лица. Интересно, вы сейчас такие же кудрявые и рыжие как я вас помню? Для меня вы были словно два солнечных зайчика, два ангела вечно светлых и прекрасных. В моей памяти вы сохранились именно такими, ведь я ни разу не видел вас без улыбок, без того ощущения счастья, которое вы излучали всегда и без устали. Как можно постоянно являться источниками такого неуемного, всепоглощающего оптимизма? Неужели вам никогда не бывает грустно, тоскливо, больно? Наверно, это благословение судьбы, дар жить в гармонии со всем миром. Или же это легкая психическая патология. Либо и то и другое одновременно. Как бы то ни было, будь больше таких людей как вы, мир стал бы добрей и счастливей.
Когда я впервые увидел вас, я был поражен, способностью природы создавать такую красоту. Еще и в двух экземплярах. Это было в тот год, когда в нашу провинцию пришло Mtv, с первых дней начав массово распространять, как бы раньше выразились, тлетворное влияние Запада. Круглосуточный прием беспрецедентного видеоряда стал неизменным атрибутом комнаты каждого тинэйджера, имевшего в своем распоряжении телевизор. Поток аудио информации и ошеломляющих образов производил настоящую революцию в массовом сознании. Большинство людей до последнего не могли понять, к кому Джорж Майкл мог приставать в мужском туалете, и как это так, красавица Дана Интернейшнл раньше была мужиком, а о половой принадлежности Мэрлина Менсона вообще разгорались отчаянные споры. Вы это помните? Из каждого утюга хабальным прононсом выл Илья Лагутенко, то и дело сменяемый отчаянно мужеподобной Земфирой Рамазановой, страдальчески тянувшей обещание смерти. В обиходе непонятно откуда появилось модное слово «гей» и стало робко материализовываться на центральных улицах в голубых джинсах клеш, обтягивающих белоснежных майках и высвеченных прядях. С каждым днем жить становилось лучше, жить становилось веселей. Казалось, перемены происходят неуловимо быстро. Общий дух эйфории, от первых проблесков свободы нравов, как нельзя к стати совпал с моим, как в последствии стали это называть, coming outом. Благодаря этому мне не суждено было стать изгоем, подобно многим моим предшественникам. Сейчас я думаю, что мне очень повезло. С ранней юности я мог быть собой и наслаждаться этим по полной программе. Даже со стороны родителей давление в отношении моего сексуального самоопределения было минимальным. А разногласий с ними было не больше, чем у любого подростка. Бедные наши родители, что им пришлось пережить! Наверное, они были ошарашены всем происходившим тогда, и ничего не понимая в окружающей действительности, просто предоставили нам возможность самим разбираться что к чему в этом мире. Моя мама постоянно просила только об одном – предохраняться. На это же пару раз мне намекала и ваша мама, нечаянно заставая у вас в гостях. Старички. Более глубоко вдаваться в тему им было просто неловко.
Для меня до сих пор непонятно, как в этой атмосфере вседозволенности между такими близкими друг другу людьми мог быть секрет. Вы же братья, более того близнецы. И тем не менее, до нашей дружбы, ни один из вас не признался другому в своих желаниях. Все наши общие знакомые до сих пор уверены в вашей полной гетеросексуальности. Мне приятно думать, что потребность оказаться в объятиях представителя своего пола не посещала ни одного из вас до знакомства со мной. Мне льстит мысль о том, что я, возможно, настолько хорош, что был в силах пробудить в двух столь классных парнях неизвестные им ранее вожделения. Мало вероятно конечно, но все может быть, особенно если учесть, что мы с вами были в самом начале нашего сексуального созревания, и только начинали исследовать возможности получения удовольствия.
Помню при первой нашей встрече, на летней тусовке в парке культуры и отдыха, сидя с вами рядом, смеясь и разговаривая, смотря попеременно в ваши синие глаза, я, еще не зная, что ждет меня в дальнейшем, уже был полон тайного возбуждения и предвкушения чего-то волнующе заманчивого. Поэтому, я был дважды несказанно обрадован, сначала, когда Гоша позвонил мне и предложил встретиться, и после, когда Миша как бы случайно забрел ко мне в гости с пивком. Первое время я был в легком недоумении из-за того, что вы решили общаться со мной порознь. Но вскоре, я убедился в своем предположении, что ваши планы относительно меня не сводятся к дружеским посиделкам и чаепитиям, что несколько прояснило ситуацию.
Первым вновь был ты, Гоша. Ты рассказал брату, как это было? Как-то раз мы решили научиться кататься на роликах. Это был праздник- день города. Многие улицы были перекрыты и отданы во власть массовых гуляний и таких любителей экстрима как мы. Обкатав вдоль и поперек весь центр города, испробовав все возможные поверхности, мы вдоволь насмеялись, над трогательной неуклюжестью друг друга. Уже вечером мы очутились в парке, в той его части, которая странным образом оказалась на удивление тихой и безлюдной.
В густом, почти жидком воздухе неслись белые хлопья тополиного пуха. Тонущие в огнях заката деревья, колыхали ветвями, как- будто приветствуя это ежегодное проклятье, это осуществление природного стремления положить начало новой жизни. Знойный ветер поднимал пыль от выжженной солнцем глинистой почвы и уносил ее в даль. Издалека, с эстрады, окруженной толпой охмелевшей молодежи, доносился мотив песни культовой тогда группы Та-Ту «мальчик гей», смысл идиотского текста, которой я не понимаю до сих пор.
Стояла невыносимая жара. Ты снял мокрую от пота майку. Засмотревшись на твой крепкий загорелый торс, я споткнулся, и со всего размаху пробороздил задницей асфальт, разодрав и без того потрепанные джинсы. Я лежал на спине не мог остановить разобравший меня смех. Спросив больно ли мне и спустившись рядом на колени, ты изъявил желание посмотреть на мой пострадавший зад, с целью оценить степень увечья. Я перевернулся на живот. Сквозь разодранные джинсы виднелась легкая царапина. Склонившись надо мной, ты подул на нее и, хитро подмигнув мне, быстро поцеловал, сказав, что теперь все точно заживет. Мы так некоторое время сидели на горячем асфальте и смотрели друг на друга, а потом добрались до первых попавшихся кустов и продолжили курс лечения. Все было спонтанно и радостно.
Видишь, Миша, с твоим братом было не менее романтично, чем с тобой. Я почти дословно помню, как ты заманивал меня в эту глухую деревню, обещая прохладу чистой речной воды, жар настоящей русской парной и сочный аромат шашлыка. Разве можно было устоять?
Оставив за спиной пыльный город и прощальный шум электрички, мы шли средь бескрайних, взывающих к первобытной жажде воли, полей. Дурман полыни расстилался над бескрайним простором сибирской земли, заставляя дышать медленно и с чувством. Вдруг ты ринулся бежать. Игривый ветер подхватил твой крик: «Догоняй!» Во мне рефлекторно сработал какой-то животный порыв, и вот я, сбросив в пыль тяжесть рюкзака, уже бежал за тобой, варварски круша душистые травы, хмель которых нес встречный ветер. Я настиг тебя и на лету повалил в бурьян. Мы боролись как два мартовских зверька, после чего ты, одержав верх, получил то, что по логике этой погони должно было стать моим трофеем.
Позже было все, что ты обещал, дым костра, аромат березовых веников, купание в свете полной луны, и, кроме того, твое юное тело рядом, неизменно отзывчивое на все мои заигрывания и ощущение ничем не стесненной воли.
Я оказался в спорной ситуации, встречаясь и спя с вами параллельно, но я даже не пытался дать моральную оценку своему поведению. Мне было все равно. Я был просто влюблен. Влюблен в эту свежую, как парное молоко, свободу, хлынувшую со всех сторон, крушащую плотины внутренних и внешних запретов. Я был в первых рядах встречавших ее. Она становилась моей моралью, моей религией, объясняя все, зовя на поиски новых вольностей, нового беспрецедентного опыта. Такого, каким была наша первая ночь втроем. Мы стремились попробовать все, что рисовала наша разнузданная подростковая фантазия. В своей неуемной страсти познания нового, и нежелании останавливаться на достигнутом, вы были так же последовательны, как и я. Вскоре наши пути незаметно разошлись. В то время, целовать мальчишеские шеи в багровых следах, только вчера оставленных чьими-то неопытными губами, для меня было в порядке вещей, и каждая новая встреча была легче предыдущего расставания. Дни плавно перетекали один в другой. Жизнь представлялась безграничным океаном, по которому можно было просто плыть, не выглядывая на горизонте сушу, в надежде, наконец, обрести покой в тихой пристани. Какой мог быть покой? Все только начиналось.
Наверно поэтому вы мне и запомнились так ярко, как два ангела у врат моей молодости, моего рая, в который я возвращался, отрекаясь от плодов познания добра и зла. О, как завернул! А вы думали мы просто так время проводили?
Желаю вам счастья, одного на двоих.
Никита.


































Парню с торпедой в голове, имени которого я не помню.

Для меня ты до сих пор остаешься самым странным человеком, из всех с кем мне довелось повстречаться. Каждый раз, когда меня посещают воспоминания о той игре, которую ты затеял со мной, туманом в разуме поднимается, путающее мысли, ощущение нереальности произошедшего.
С самого начала казалось, что в моей жизни воплощается сценарий дешевого, посредственного триллера про одержимого маньяка и жертву. Твоим первым Интернет- сообщениям с угрозами и оскорблениями я не придал большого значения. Подумаешь, мало ли в сети зависает незнающих, чем себя занять придурков? Сперва, я вежливо и сухо отвечал тебе, стараясь дать понять, что остаюсь равнодушным к твоим своеобразным попыткам завязать знакомство, а в последствие вовсе перестал поддерживать обратную связь, жалея свое время.
Ситуация изменилась, когда после двух недель тирады, омерзительно изощренных в своей грубости посланий, я обнаружил, в очередном из них, краткое содержание моего предыдущего дня. В свойственной тебе плевково-сочной манере ты расписал, в чем я был одет, где и что делал, с кем встречался. В конце сообщения была фраза: «Я вижу тебя каждый день, сука. Ты попал». Когда я прочел это, тупым биением в висках, застучали, мало волнующие до этого вопросы: кто ты и что тебе от меня надо. Будучи обескураженным и незнающим что предпринять, я продолжал игнорировать твои почти ежедневные, теперь уже отчеты о слежке за мной. Пытаясь убедить себя, что происходящее является всего лишь чей-то дурацкой шуткой, я надеялся, что ситуация рассосется сама собой. Спустя неделю стало ясно, что ты в курсе, где я живу, как часто бываю в квартире один, когда я обычно выхожу из дома на учебу, где обычно провожу время и каким путем возвращаюсь. Ты даже знал цифровой код к двери подъезда.
Наверное, другой на моем месте, продолжал бы все сильнее нервничать, но со мной этого не происходило. Первоначальная паническая раздраженность исчезла, оставив меня в относительно спокойном состоянии постоянной задумчивости. Сидя в одиночестве в безлюдном кафе, спрятанном от толчеи города тенями извилистых переулков, неторопливо вдыхая густую терпкость дурманящих, запашистых чаев, медленно вытягивая одну сладковато-легкую сигарету за другой, порой вздрагивая от неожиданных звуков мобильного, я стал ценить отстраненную сдержанность сибирских людей, позволяющую мне уединиться с моими ощущениями необъяснимо манящего риска. Было в этой роли, предположительно находящейся под прицелом твоих глаз, мишени, что-то, заставлявшее то и дело, искать вечерами, в спешащей навстречу толпе, человека, увлеченного мной и, возможно, отчаянно одинокого. Следуя своей романтической логике, я стал тщательней следить за собой. Каждый день, скрупулезно вытачивая линии бородка и усиков, я пудрил шею и щеки роскошно и резко пахнущим лосьоном, и только после этого выходил из дома, предвкушая возможность оказаться с тобой на опасно близком расстоянии действия обоняния. Загуливаясь до беспризорной ночи, мерцающей тусклыми фонарями, дыша нелюдимой влажностью уснувших фонтанов, вводя себя в упоительный транс пьяной тоски, я стал мечтать о нашей встрече. Доцеживая из горла древесные нотки бодрящего коньяка, я обыкновенно брел по темным дворам и глухим закоулкам по направлению к дому, стараясь не замечать, то и дело расцветавшие языческими лепестками на разлагающихся стенах, черное солнце, вызывавшее во мне смутную тревогу, отголосок детского страха перед вселенским злом.
Я был достаточно пьян, для того, что бы не поддаться испугу, в тот момент, когда в тревожном полумраке пустого подъезда, впервые увидел тебя, неподвижно стоящего на один лестничный пролет выше. Мутный свет немытого окна за твоей спиной обрамлял пыльным ореолом тоталитарный силуэт, скрывая черты лица. На секунду я замер. Стараясь вдыхать ровнее, ставший неожиданно вкусным, плесневелый воздух, я спокойно, не торопясь, начал подниматься наверх, пытаясь рассмотреть тебя получше, насколько это позволяла моя близорукость. Казалось, что ты чуть выше меня и более мощно сложен. На тебе была короткая куртка, уверенно сидящие на крепких бедрах армейские штаны, и мерцающие черным блеском опасности берцы. Угловатый, пергаментно-бледный череп был гладко выбрит. Когда я поравнялся с тобой, и наши глаза встретились, я сильно струхнул. Сглотнув как можно тише ком в горле, я сказал: «Привет».
«Ну привет…»,- хрипло выдохнул ты, не отводя от меня хищно острого взгляда. Боковым зрением я заметил, как сжимается твой кулак. Плавный шаг в сторону, делаю обходной маневр, перед тем, как изо всех сил пуститься бежать вверх по лестнице, судорожно нащупывая в кармане ключи, бежать далеко, пятый этаж, есть шанс, что ты отстанешь, и у меня будет в запасе пара секунд, чтобы открыть дверь. Уже поворачиваю голову в сторону предстоящего пути спасения. Почти делаю первый рывок… Проскулив умоляющее «Подожди», полное неожиданной боли вымуштрованного сердца, ты сел, даже как-то сломано рухнул на грязный широкий подоконник. Я застыл, удивленно пялясь в твои, дрожащие, влажные, синие как вечернее июльское небо, глазища. «Да что с тобой такое?» почти по- матерински сорвалось с моих губ. Презрительно фыркая про себя своей сдувшейся трусости, я забрался на подоконник рядом с тобой.
Я думал мы проговорим до утра. Сначала я больше слушал. И пусть твои слова, с которыми я был не согласен, бывшие для меня тогда полной чушью, вызывали во мне принципиальное неприятие, я не перебивал тебя, терпеливо ожидая своей очереди высказаться. Ты осуждал мой антиобщественный образ жизни, утверждал, что недостойным поведением я позорю других представителей сильной половины человечества, упоминал, что ни одна из мировых религий не терпит подобного ни под каким предлогом. Ты рассуждал об этом так пронзительно вдумчиво и глубоко, что в тот момент, когда в твоих расширенных зрачках мне стал мерещится седьмой круг ада, для меня стал очевиден тот факт, что ты здесь не для того, чтобы убедить меня в аморальности моих поступков и не для того, что бы наставить на путь истинный. За твоими попытками, доказать свою точку зрения в разгоревшемся споре, мне виделась самонаправленность подросткового онанизма, а за показным, брезгливо грамотным произнесением слова «педераст», для меня не было ничего, кроме твоего зудящего желания почувствовать, как прижавшийся к твоей спине, и дышащий тебе в шею парень начнет осторожно покусывать твое ухо, шепча в него это самое слово.
Окончательно освоившись в обществе друг друга, мы, уже было, собрались до ближайшего киоска что бы, как положено, отметить наше знакомство. Поднявшись с подоконника, ты обернулся в сторону выхода, оказавшись ко мне спиной. Я сам не понял, как оказался захватывающим тебя сзади, задирая одной рукой твой свитер на животе, а другой- нащупывая металлическую бляху ремня. Выйдя из мимолетного оцепенения, дрожа вспотевшими ладошками, ты стал помогать мне. Не дыша, не произнося ни звука, ты боялся повернуть голову и посмотреть на меня. Твой гладкий затылок издавал наивно чистый запах детского мыла. Затянувшись им как белой пылью дороги, наклонив тебя вперед, я выложил свой последний и самый веский аргумент в нашем споре.
Чуть позже, мы сидели на скамье, под взглядом вечного неба и, посасывая спасительное горькое пиво, не спеша, душили подступившую жажду. Отцветал июль. Еще кажущаяся нереальной осень, уже начинала предупреждать о своем неминуемом приходе тревожной свежестью ночного воздуха. Чувствуя это, вокруг светящихся шаров фонарей, исступленно клубились мотыли, белыми стаями оживших и обретших души снежинок, предавших уготованный им путь к истинной луне. Этот чарующе-безумный танец вводит меня в транс, и я готов смотреть на него до зари, как будто вспоминая что-то из далекого, подкоркового прошлого. В такие ночи грех спать, когда неумолимый ход времени взывает к другим, несоизмеримо более манящим грехам. Каждый год в это время я вспоминаю тебя, матерно жалующегося на новые, незнакомые до этого, болезненные ощущения. Я тогда утешил тебя, сказав, что есть определенные методы преодоления этого испытания, основным из которых, является как можно более частая практика, и пригласил к себе переночевать. Так начался месяц тайных свиданий, печально страстный август, наполненный для меня твоей философски-теологической болтовней и морально-этическим разбором наших с тобой полетов. Создавалось впечатление, что ты ищешь оправдание, толи тому, что делишь со мной постель, толи тому, что не можешь полностью принять это как должное. Я привыкал молча слушать, обрывавшиеся после первого прикосновения моих губ, потоки ненужных речей и удивлялся, как ты не можешь, наконец, понять очевидного, что нам хорошо вместе, и что ты сто процентный, безнадежный, неисправимый содомит. Ты ни разу не заговорил со мной ни про одну девушку, ни под каким видом. Зато постоянно рассказывал про своих друзей, о том, как они мегакруты и офигенны, и высказывал пугающе манящие предположения о том, что бы они сделали со мной, окажись рядом. Я не ревновал тебя, я был убежден, что я единственный кому ты смог открыть свою тайную природу. Там, в другом мире, с ними, ты был яростным и непобедимым вожаком, страшным человеком по кличке Череп. Даже если б ты стал носить пояс верности, я не был бы более уверен в твоей преданности. Меня абсолютно все устраивало. Чего не скажешь о тебе.
Началось все с того, что ты стал просить меня быть осторожней, не высовываться, покороче стричься, проще одеваться, реже встречаться с другими подозрительно ухоженными парнями. Я смеялся над этим, и отвечал, что ты просто завидуешь моей свободе, хотя может, ты просто по своему любил меня, и таким образом проявлял заботу и ревность. Я продолжал жить своей жизнью. Светя загорелой кожей гладких ног, сквозь дыры несомненно голубых джинсов, поблескивая маленькими сережками в ушах, я продолжал коротать, последние в году, жаркие вечера на центральных улицах, в компании себе подобных, пребывая в слепой уверенности в том, что рано или поздно ты ко мне присоединишься.
Ты говорил, что в тот раз мне очень сильно повезло, что если бы вечер был более поздним, а улица поглуше, даже ты сам не смог бы меня отмазать. Я вспоминал, как ты в окружении своей стаи проходишь мимо, как самый мелкий из вас, выразительно глядя, смачно харкает в пыль асфальта тяжелым плевком, едва не задевающим мои ноги, и я думал, что ты врешь. Ты бы защитил меня от них, ведь ты, сощурив свои прекрасные глаза, следил за ними, как бдительный хозяин следит за своими собаками, выгуливая их. Ты кричал мне, что я мог бы уже лежать в реанимации и одиноко выть от боли сквозь сломанную челюсть, а я не верил, считая, что, в самом крайнем случае, на соседней койке лежал бы ты. Обозвав всеми матерными словами, почти ударив, пинком распахнув дверь, ты выбежал из квартиры, возможно, навсегда покинув меня. Когда я закрывал за тобой, мне почудилось, что гулкая тишина подъезда судорожно вздрагивает от бьющихся эхом о заколоченные окна, звуков тихого плача.
Еще долго во снах, оправдывая предательские надежды, ты радовал меня визитами и, подставляя бледные, тонкие пальцы моим губам, молча улыбался, гладя безмятежной синевой детского взгляда. Мы были там одни, среди безмолвия золотых стволов, под бесстрастным взором небесной тверди, в колыбели укрывающих трав, прятавших наше, переставшее быть секретом, таинство.
Виноват и грешен, твой Никита.










































Леше.

Привет. Уже почти не злюсь на тебя. Не то, чтобы мне удалось простить, скорее просто устал. Ненависть, как и любовь, требует больших душевных затрат. Меня никогда надолго не хватает. Как изменчивы и эфемерны человеческие чувства, эти тени и блики, бездумно появляющиеся и пропадающие на водяной ряби реки жизни. Наверно, как и все в этом мире. Ни что не вечно под этим светилом, которое само подвержено постоянным метаморфозам, и лишь повторение его циклов, своим ложным примером, вселяет надежду на возвращение радостей навсегда ушедших минут. Вопреки чаяньям, все, рано или поздно, остается существовать только в нашей памяти. Как, например, то место, где нам суждено было впервые встретиться. Об одноэтажном здании бывшей столовой, являвшимся когда-то единственным в городе притоном «голуборозовой» тусовки, сейчас напоминают лишь гниющие руины, пустыми глазницами выбитых окон маня бомжей и таких, ностальгирующих по ушедшему, как я.
Вспоминаешь ли ты, что происходило в этих стенах, неизменно жаркими, невзирая на время года, воскресными ночами? Эти вакханалии, эти шабаши, своим безумным колоритом и атмосферой безудержного праздника, неизменно повергали в шок всех впервые пришедших. Наверное, все дело было в публике, потрясающе разношерстной и в то же время объединенной целью своей ночной охоты. Дедушки, а скорее «бабушки» городской «плешки», соседствовали здесь с, уже определившимися, представителями более молодого поколения, и, даже, с совсем юными, еще мечущимися в поисках себя, малолетками, ночь любви с которыми, могла плавно перейти в утро уголовной ответственности. Здесь отплясывали на высоченных каблуках, впервые увиденные мной в живую, еще простоватые, постсоветские трансы, и раскидывали зазевавшихся своими залихватскими па, похожие на пьяных моряков, бритые на лысо лесбиянки. И конечно, между этими крайностями, во всю расцветало буйное великолепие полутонов: сочувствующие, до конца не самоопределившиеся, с романтическими взглядами девушки всех возрастов; тихие, с опаской озиравшиеся юноши; рабочие, ухоженные солидные дамы с бесполезно-пышными грудями, холеные и стрелявшие хитрым прищуром; похотливо-веселые упитанные дядьки и, конечно, студенты всех полов (создавалось ощущение, что их в природе больше двух) с ошалевшими, бегающими глазами, выдававшими безнадежную молодость.
Вся эта свора, предварительно облевав ступени перед входом, поразительно быстро расхватывала все, имеющиеся в гардеробе, химические коктейли на основе дешевого спирта, не смотря на очевидное обилие выпитого до, и внушительное количество принесенного с собой. Низкое, тесное помещение в единый миг заполнялось едким табачным дымом, сотрясаемым звуками музыки, бьющей из антикварных динамиков. Что это была за диковинная смесь! Последние песни Мадонны сменяли раритеты из репертуара Аллы Борисовны, которые в свою очередь уступали место Рамштайн и группе Ленинград. В понятие танцевальная музыка входило все, подо что можно было дергаться в пьяном угаре, а так же все, что угодно, за что было уплачено 20 рублей, так называемому, Ди-джею. Золотое было время! Эти стены, по рассказам очевидцев, помнили брезгливый взгляд Моисеева, и снисходительные улыбки Ночных снайперов, так часто бывавших на гастролях в нашей сибирской глуши.
В обязательную программу вечеров неизменно входили легкий мордобой и любительский стриптиз. Перед двумя, вечно загаженными, потерявшими былую четкость половой дифференциации туалетами, выстраивалась очередь, особо эстетствующих, стесняющихся справить все естественные нужды в ближайших кустах.
Среди этого буйства какофонии звуков, безумства образов, карнавала накрашенных мужских ресниц и гладких женских черепов зарождалась моя разборчивость. Я заметил, что далеко не каждому желающему прижать меня к стене туалета я готов открыть тайны своего тела. Как-то по бабски звучит… Это ты виноват, сам называл меня свое девочкой, придурок! Не обижайся.
Так вот, постепенно мне стало чудиться, что вокруг меня мелькают маски. Все окружающие казались мне вариациями героев классической итальянской комедии, все эти ржущие арлекины, перебравшие пьеро, и сексуально неудовлетворенные мальвины (те, которые с голубыми волосами, и просто хронически с голубыми).
Я любил приходить после полуночи и слегка трезвым взглядом смотреть на них, как на экспонаты Кунсткамеры, и думать о том, что не имею ничего общего с этими людьми, с этими гипертрофированными жертвами социально-психологических факторов. Я казался себе таким умным, взрослым и конечно особенным. Меня разбирал смех от жеманства, пристающих ко всем подряд, престарелых пассивов, от женщин, тайно жаждущих вернуть заблудших мужчин на путь истинный, от отроков крутящих передо мной куцыми задами, стремящимися доказать свою привлекательность. Они вызывали жалость и презрение, и все же, я был с ними. Каждую неделю, я продолжал проводить одну ночь там, со всей этой сволочью. Почему?
Отчасти потому, что в нашем провинциальном городе не было особых вариантов. Больше негде было ловить откровенные взгляды полные вожделения, заигрывать с приглянувшимися пареньками, и просто быть собой, не рискуя нарваться на «нормальных пацанов». Да, я походя искал случайного, эпизодического секса, но это было не главное. Здесь можно было повеселиться, окунуться в разгульный праздник, ни на кого не обращая внимания.
Сейчас, я умиляюсь своей детской гордыне, высоко держащей подбородок, и даже не подозревающей, что моя жизнь, своей трагической комедийностью, может мало отличиться от жизней всех этих скоморохов.
Я сидел на грязном полу, рядом со стойкой гардероба и курил, запивая горький дым приторно сладкой отравой с искусственно-едким вкусом дыни. В ушах звенела кутерьма цокающих каблуков, хабальных выкриков и отчаянного дребезжания динамиков. Состояние пьяного покоя размеренно плыло по моим венам, навевая веселящие мысли, заставлявшие уголки моего рта то и дело лениво подрагивать. Очередной раз раздался душераздирающий скрип ржавой пружины и, следующий за ним, оглушительный удар входной двери. Я рефлекторно поднял веки. Сквозь прокуренный воздух, стряхивая с мехового воротника, одним движением широких плеч, первый ноябрьский снег, в направлении мимо меня, овеваемый трескучей свежестью, шел ты. Впущенный тобой морозец, пробежал мурашками по моей спине. Задев меня взглядом пронзительно голубых глаз, ты растворился в толчее темноты зала. Не осознавая до конца, что произошло, я вдруг протрезвел. Мне стало стыдно, что я сижу на полу и пью эту гадость. Захотелось танцевать, но прежде не понятно зачем, нужно было найти зеркало.
Ах, как инстинктивны и непосредственны эти порывы, о жизненно важной никчемности которых никогда не задумываешься в момент их возникновения. Интересно, кто-нибудь, однажды приблизится к тайне этих помешательств, этой заразы, одинаково непредсказуемо и необъяснимо разящей без разбора просветленно зрелых и неопытно желторотых, свято воздержанных и пресыщено грешных, удовлетворенно счастливых и горестно страдающих.
Пригладив перед треснутым пыльным стеклом окна свои короткий бобрик, утешив себя мыслью, что не так страшен черт, как большинство меня окружающих, я нырнул в сотрясаемую децибелами толпу. Танцуя, я искал твой силуэт, то возникающий совсем рядом, то вновь удаляющийся в мерцающий мрак. И вот, в какой-то момент, мы оказались совсем близко, танцуя почти вместе и, определенно друг для друга. Я не был готов, но на испуг времени не оставалось. Отступать было некуда. Ты знаешь, я обожаю танцевать. Этот язык сближения, позволяющий без слов сказать первые фразы знакомства, кажется мне чем-то полуживотным - полубожественным. И ты говорил на нем со мной, говорил плавной игрой рельефа рук, дразнящими изгибами крепкого торса, чувственными поворотами головы, о том притяжении, что заставляло вздрагивать наши бедра от нечаянных соприкосновений. Движение за движением, расстояние между нами тлело жаром дыхания, ставшего одним на двоих.
Вдруг, почти дотронувшись губами до моего уха, обдав мои ноздри смесью мяты и спирта, ты что-то сказал мне, и нежно взяв за руку, стал увлекать за собой. Ты повел меня через бьющуюся в припадке толпу, мимо удушья дешевого парфюма и рвоты, сквозь строй напудренных мытарей, на воздух, девственно свежий и еще более пьянящий, чем, ускользнувшее минуту назад, предвкушение вкуса твоих губ.
Обалдевшего, не понимающего что происходит, ты почти насильно затащил меня на заднее сиденье машины. Наверное, надо было испугаться, но я был расслаблен и получал удовольствие от первого в моей жизни похищения незнакомцем. Скромный жизненный опыт не подсказал мне возможности в два счета быть убитым и закопанным. Сейчас сам поражаюсь своей смелой глупости.
Пока машина скользила сквозь белую пелену метели, таксист равнодушно поглядывал в зеркало заднего вида на то, как мы робко целуемся и что-то нашептываем друг другу. В сладком тепле салона старенькой «Волги», пока я смотрел в твои радостно светящиеся глаза, оказавшимися на удивление трезвыми, тихо потрескивало радио, не издав ни одного чистого звука за всю дорогу до забытой всеми, дешевой гостиницы на окраине города.
Пропитого вида администратор, пересчитав деньги и записав твои паспортные данные, предложил пригласить к нам в номер девочек. Я сразу даже не сообразил, каких девочек и зачем. Ты отшутился, сказав, что как раз этой ночью, мы от них отдыхаем.
Было жарко. С уверенной грацией гимнаста ты извлекал из моего тела один вздох экстаза за другим. В эти часы, все мое существование было ошеломляюще прекрасно, от необъяснимых чувств, аккомпанирующих моим телесным ощущениям. Наверное, это зовется словом «любовь». Как это было не похоже на старый, добрый, проверенный мною блуд.
После, мы лежали плечо в плечо, и курили в долгий затяг. Ты наконец спросил как меня зовут. Эх, тут бы мне встать, одеться и уйти, но нет. Мы познакомились, разговорились, стали видится, так часто, как только могли. Ты называл меня малышом и сладкопопиком. И я тонул в этой валентиночной, молочно-карамельной неге, упиваясь нескончаемым потоком твоих признаний и обещаний. Ты сам-то помнишь хоть одно из них, мерзавец? Опять эти бабьи выражения в речи! Что теперь мне делать с этой девичьей нежностью, воспитанной твоим рыцарским обращением со мной? Ты единственный мужчина в моей жизни, который дарил мне трогательные букеты душистых роз, дразнил меня называя прелестницей, а потом, позволяя дуться на тебя за это, вымаливал прощение, стоя на коленях. Сейчас, вспоминая все эти детские игры, эти наши дурачества, я удивляюсь, как можно было не увидеть за ними простой и грустной истины.
До чего классно было быть с тобой! Валяясь, в передышке между шалостями, на грубых, приятно шершавых, пахнущих хлоркой и нами, простынях, тихонько вздрагивая, от непрекращающейся череды, струящихся по коже прикосновений сухих и жарких губ, убаюкиваясь твоим восхищенным шепотом, я все сильнее очаровывался ощущением принадлежности неизменно ластящемуся богатырю, влюбленному в меня с отчаяньем мотылька однодневки. Это был тот случай, когда от бездонной эйфории все прошлое кажется невероятным и глупым, когда никому не объяснить свою фанатичную уверенность в истинности и вечности того, что происходит. Похоже на эффект некоторых наркотических веществ, когда на пике так называемого прихода, вдруг наступает некое космическое озарение, раскрывающее все тайны бытия в один просветляющий миг, этакая нирвана, исчезающая по мере протрезвления, ни одной стоящей мысли из которой до сих пор не удалось вынести никому. Только вот этот трансцендентный кайф – пьяный чих по сравнению с тем, что я чувствовал к тебе, а страшные выворачивающие на изнанку отходняки и ломки кажутся просто симуляция школьника на уроке физкультуры, рядом с тем, чем наполнилась моя жизнь дальше.
Когда ты соизволил сообщить мне, что женишься, я сначала пришел в замешательство и впал в ступор. Я сидел на изувеченной после ночи постели, уставившись в пошлый цветочный рисунок, пожелтевших от времени, обоев, и слушал о том, какая замечательная эта девочка Катя, как давно вы друг друга знаете, как хорошо протекает нечаянная беременность, и какие удачно богатые у нее родители. Не прерывая свой рассказ, ты носился по комнате, собирая и одевая на себя разбросанную повсюду одежду. Я сорвался когда ты, как бы, между прочим, пригласил меня на свадьбу. Со мной случилась истерика. В ответ на мои крики, быстро перешедшие в сопли и слезы, ты сказал, что мне нужно успокоится и что, собираясь продолжать наши отношения, рассчитывал на мое «адекватное» поведение. Страх потерять тебя, привел меня в чувства и заставил заткнуться. Проводив тебя до двери, я достал заначенный брусочек и довел себя до беспамятства.
Последующие дни были ужасны, я попеременно рыдал и травил себя всеми попадавшимися под руку психотропными веществами. Когда измученное сознание впадало в тревожный сон, он оказывался полон гнетущих видений и изощренного бреда. Я смотрел в зеркало на свое скуластое, привычно не бритое лицо, на жилистую шею, на широкие смуглые плечи, чумазый оттенок которых контрастировал с белоснежными бретелями пышно-ажурного подвенечного платья. Оно мне не шло, чем вызывало необъяснимое смутное отчаянье. Может дело в длине? Мои мускулисто-тощие руки, такие грубые по сравнению с ослепительной нежностью кружева, вцепляются узловатыми пальцами в роскошную тяжесть подола и начинают судорожно тянуть его вверх. Еще и еще, никакого эффекта… Да что же это такое! Белые шелка оказываются бесконечными, начинают щипать холодом, рассыпаться и таять в ладонях, превратившись в бескрайную зимнюю равнину, по которой я ползу, барахтаясь в снегу. Я абсолютно гол, мне холодно и неприятно быть здесь. Сзади слышится лай собак, которые гонятся за мной. В страхе я поднимаюсь на ноги и пускаюсь бежать вперед, не оглядываясь, объятый ужасом и паникой. Вдруг я вижу твое лицо, ты стоишь, улыбаясь, и тянешь ко мне теплые ладони. Я бросаюсь к тебе, что-то крича. Ты ловишь меня в свои объятия и радостно смеешься. На миг мне самому кажется смешным мое нелепое положение, но звуки погони становятся все громче. Вот уже спину режет звериный рык, и ты мягким толчком отправляешь меня в снег. Я лечу навзничь, навстречу глухому стуку собачьих зубов. Твои глаза чисты и радостны… Каждую ночь я просыпался в горьком отчаянье и по долгу ревел. Мы встречались еще некоторое время, я усиленно скрывал свое состояние, делая вид, что меня вполне все устраивает, пока вновь не сорвался. Ты ушел из моей жизни, посоветовав мне лечиться. Может, ты был прав.
Со временем, припадочная тоска стихла, оставив меня наедине с едкими мыслями о моей собственной глупости и моральном уродстве. Я казался себе потешным дурачком, проглядевшим законы естества и здравого смысла. Я, почетный гражданин Содома и Гоморры, не понятно с какого перепугу возомнил, что имею право на что-то кроме скотских утех блуда, а именно на божье благословение, на любовь. Глупец. Нет, мне всегда претили религиозные догмы, но я пытался объяснить себе все произошедшее с точки зрения духовных учений, в каждом из которых, говоря о священном союзе двух человеческих душ, имеют в виду исключительно представителей разных полов. Неоспоримая логика этих суждений подтверждается самим чудом возникновения новой жизни, и резонно поддерживается общественными установками и моральными нормами. Все проще пареной репы. Я был извращенцем, выродком, шутом.
Наверное, мне нужно было смириться, полюбить твоего ребенка и жену, стать твоей тенью, одиноким другом семьи, тайком мучаться от своих чувств и молить всевышнего о милосердии и исцелении моей порочной души, но я предпочел этому душные ночи вонючего притона, в окружении людей ставших мне с тех пор как-то симпатичней.
Конечно, сейчас совсем другие места, другие ритмы. Сама жизнь, так сказать, сменила формат, и ее приговор мне не кажется таким однозначным, как после расставания с тобой, но все же, иногда я вижу во сне шелк снегов и слышу твой смех. Это уже не мучает меня, а лишь напоминает о чем-то невозвратимом и бесконечно прекрасном.
Прощай.








Димону.

Ты был одним из тех, кто обязательно живет по соседству, к кому можно, не предупреждая о своем приходе, зайти в любое время суток, в одиночестве или со снятым за бутылку водки, измученным тяготами службы солдатиком. Непонятно чем занимающийся и на что живущий, ты с неизменным смирением открывал мне старую, облупившуюся дверь сиротской квартиры, которую делил со своей полумертвой бабушкой, и привычным жестом прося вести себя как можно тише, вел за собой по полумраку коридора, наполненного запахом лекарств и старости, мимо темной комнаты, из которой вечно раздавалось немощное ворчание. Следуя за тобой к теплому свету, манящего уютом кипящего чайника кухни, я глядел на твой зад, по своему обыкновению прикрытый лишь узкими спортивными трусами, на твои обнаженные, стройно-ладные ноги, в трогательно-полосатых теплых носках, и думал о том, как сейчас в шутку ущипну тебя и назову милым.
Разливая по граням тяжелых стаканов чефироподобный, ядрено-терпкий настой, ты вздрагивал по девичьи нежными плечами, как-будто озябшими от нежданного ночного сквозняка. Потом, кутаясь в бесформенный огромный свитер, сдувая со лба взъерошенные прядки, толи крашенных, толи естественно бело-палевых волос, дымя не спеша сигареткой, ты слушал мою очередную историю.
Как прекрасно это должно было быть, идя по заснеженным, тонущим в зимней мгле дворам, глядя на скупо светящиеся окна многоэтажек, внимая треску нагих и черных деревьев, знать, что средь всей этой февральской, могильно торжественной стужи, есть согревающий огонек торшера, зажженный для меня, и крепкая сладость горячего чая, и конечно нежно-шелковый пушок волосков, бегущих от твоего пупка вниз. Мне нравилась добродушная простота, с которой мы ложились рядом, и та необременительная легкость, с которой впускали под одеяла случайных встречных. Мы никогда не задавали трогательных вопросов, не делали лишних признаний, не давали глупых обещаний. Мы были славными друзьями, правда? Наверное, это был повод для счастья, но тогда я не осознавал его, топя душу в хандре слепого одиночества, методично протравливая свой мозг шоколадными парами, истязая тело опустошающими припадками совокуплений. Я был целиком поглощен своей личной жизненной трагедией, безысходностью своего бесприютного бытья, бессмысленностью круговорота полых дней, каждый час которых напоминал мне об уродливой патологии моей души, о бесплодности и убожестве лучших испытываемых мною чувств, о несбыточности извращенных, нелепых надежд. Взволнованный румянец пухлых молодых сибирячек, сомкнутые кисти посредственно счастливых пар, лучезарные ряды золотых колец в дорогих витринах, самодовольные ухмылки пожилых женщин, толкающих впереди себя детские коляски, рекламные образцы надгробных плит, выставленных прямо на улице, сразу с двумя именами на некоторых. Весь этот рассудительный гомон жизни, щебечущим трепом спешащих на лекции влюбленных студенток, не переставая, звенел в моих ушах, ненавязчиво предлагая удавиться. Наверно, будучи трусом, быстрому избавлению я подсознательно предпочел медленное тление с тухлым оттенком ожидания чуда.
Слепец, не находя пути к радости, я шел дорогой сомнительных удовольствий, ведущей в противоположном направлении. Упиваясь, таким неразделенным горем своего изувеченного мира, не видя вокруг мириады других миров, я сам лишал себя спасенья, возможно бывшего так близко, в твоих глазах, в которые я старался не смотреть, топя тоску в опохмеляющих глотках нового утра. Навсегда выпроводив, сдерживая желудочные спазмы отвращения, очередного подвернувшегося на кануне, я торопливо всасывал мерзкий кофе и уходил, оставляя тебе лязг пустых бутылок, прожженный пеплом палас, текущий бачек в туалете и вонь изгаженных простыней. Меня не интересовали твои чувства, и то, какие мысли посещали эту белокурую голову в те моменты, когда ты, стоя на подоконнике, с высоты седьмого этажа, провожал меня взглядом. Я не подозревал о том, что могло бы произойти, если бы однажды, изменив традиции, я не повернулся и не помахал бы тебе рукой, выдавливая из себя подобие улыбки. Я делал это машинально, не догадываясь, что именно этого ты ждешь, каждый раз, считая метры до земли и слушая старческие завывания из соседней комнаты, глядя на меня, бредущего через седой двор, шатающегося от приступов дурноты. Прости.
Я отлично помню тот вечер, когда пришел к тебе один после неудавшейся охоты. Дверь отворилась, я даже опешил от неожиданности. На меня смотрел незнакомый паренек, в котором я не без труда узнал свою последнюю из приведенных к тебе находок. Начала шевелиться пьяная память. Ах, да, Кирилл. Он ведет меня знакомым маршрутом, тепло шлепая стоптанными задниками мягких тапочек. Сдержанным «все в порядке», останавливает разбуженный хрип старухи. Ставит на чистую плиту блестящий чайник, нехотя выпивает рюмку принесенной мной водки. Еще благоухая хрустом душистой пены после ванной, появляешься ты. Увидев открытую бутылку, осторожно глядя на спокойного, почти сурового Кирилла, спрашиваешь, не нальет ли кто-нибудь и тебе. Я гляжу на блестящие ровные ряды блюдец, на оказавшуюся нежно голубой клеенку на столе, на девственно чистую пепельницу, на твои бедра, уютно прикрытые мешковатыми спортивными штанами, явно принадлежащими тому, чей внимательный взгляд, из под вздернутых черных бровей, бдительным спокойствием зверя охраняющего свою территорию, говорит мне удалиться, не делая резких движений. После пары банальных тостов и неловких шуток, я прерываю затянувшееся молчание, и выдумывая какой-то нелепый повод, собираюсь уходить. Заглядывая напоследок в туалет, расстегивая перед унитазом ширинку, я понимаю, что-то не так. Тишина, непривычно умиротворенная тишина. Бачек не течет.
Идя во мгле, обдуваемый сумасшедшим смехом метели, я матерился про себя как горький алкаш, у которого на глазах разбили бутылку водки. Я досадовал на окончательно испорченный вечер и думал лишь о быстром наступлении пьяного забытья сна в моей одинокой постели.
Уже почти весной, когда еще стылый воздух уже наполнялся запахом талых вод и звоном первой робкой капели, когда сама природа начинала осторожно дышать новой надеждой, при этом стыдясь слишком поспешно простится со своим, казавшимся вечным, трауром зимы, я повстречал тебя, неспешно идущего из магазина, с какими-то пакетами. Ступая по золотым лучам, отраженным от первых луж, ты щурился яркому солнцу, и что-то мурча себе под нос, чему-то улыбался. Подскочив с холодной лавочки и окликнув тебя, я попросил посидеть немного со мной. Неуловимо вздохнув тревогой почти теплого ветерка, блеснув циферблатом часов, ты подошел и сел рядом. Мы стали болтать, сперва ни о чем, а потом, слово за слово, ты рассказал мне все. Рассказал, как ждал меня ночами, внимая бьющейся в окна метели, как мечтал тихими днями о том, что я приду трезвым и предложу погулять, как надеялся, что однажды, скверно тусклым утром, я не исчезну как всегда, а останусь хоть на часок подольше и просто поговорю с тобой о всякой ерунде. И еще, ты мягкими, извиняющимися намеками, дал понять, что не хочешь видеть меня в своем доме частым гостем, не из-за того, что тебе это неприятно, а потому что это не нравится Кириллу, который знает все. Этот малый, наверно меня люто ненавидит, хотя если вдуматься должен благодарить.
До сих пор, вспоминая, как он бережно обнимал тебя, бросив в атаку, свой полный спокойного призрения и холода, мужской взгляд, я чувствую себя полным дураком. Димон, Димочка, я был идиотом, еще раз прошу, прости меня. Всей душой надеюсь, что вы будите счастливы. Он, наверное, классный.
Никита.











Дрюше
Трудно будет писать эти строчки. Но надо, в память о твоей доброте, о том счастье, что укрывало меня, когда мы жили вместе в этой солнечной квартирке. Помню с начала, она показалась мне ужасно крохотной, а потом, мне стало даже нравиться то спокойствие, которое царило у меня на сердце, когда ты, будучи постоянно у меня на глазах, возился с щенками, листал альбомы с рисунками или просто дремал, тихо посапывая, то и дело улыбаясь, когда тебе снилось, должно быть, что-то особенно чудесное. Я смотрю на маленький выцветший диванчик и вспоминаю, как ты, умудряясь уместить на нем свое почти двух метровое богатырское тело, умилительно складывал свои широкие ладони под щеку. Ты котенком сворачивался на нем и терпеливо ждал с открытыми глазами, пока я не укутаю тебя пледом, и лишь потом моментально засыпал. Я любил смотреть на твои небрежно остриженные, цвета золотой пшеницы, волосы, пушистые трогательно изогнутые ресницы, первые, еще едва наметившиеся морщинки возле уголков глаз, и благодарить судьбу за нашу встречу, упиваясь своим тихим ликованием, до тех пор, пока логическая тропинка моих мыслей незаметно не приводила к вопросу «а что если бы?…» Каждый раз в эти секунды я вздрагивал от промелькнувшего ужаса и отчаянья. Как страшно, было бы не встретить тебя тогда, мой серьезный и вдумчивый Андрюша, мой ласковый и ранимый Дрюша, мой озорной Дрюндель.
Той ночью я гулял много и долго, до того, что когда оказался сидящим на бетонных ступенях, в неизвестном мне дворе, среди незнакомых домов, я не мог даже приблизительно определить: в каком районе города нахожусь. Помню влажный холод утреннего тумана, проникающий под одежду, и хрупкий запах тлеющей сырой листвы в ноздрях. Наверно начинало светать, не знаю. Я упорно пытался сфокусировать свои непослушные глаза, хоть на чем-нибудь, но мои попытки оказывались тщетными. Помню что, шурша опавшими листьями, пуская пред собой осязаемую волну теплого дыма, наперегонки с забытьем, кто-то приближается ко мне, оказывается рядом. Благостный голос что-то говорит мне. Пытаюсь отвечать. Улыбаюсь. Чувствую чью-то улыбку. Голос спрашивает что-то. Киваю головой. Надо собраться и идти. Под ногами ступени. Как их много. Хочу сосчитать их, но не получается, не помню чисел… Черт с ним. Голос опять что-то спрашивает. Отвечаю. Хочется идти за ним. Черный провал двери. Лежу. Тишина.
Солнечный свет. Резко просыпаюсь в обнимку с вопросом. Странно-приятное ощущение, трепетание радостной надежды. Иллюзия волшебного преображения мира за время моего сна, обычно сильно омрачаемая дурнотой и стуком в голове, на этот раз было чиста и пронзительна как крик младенца. По чарующим завиткам, застывших в вечном увядании, стеблей обойного узора порхали солнечные блики. Сквозь прозрачные, до исчезновения стекла, широких окнах вся маленькая комната насквозь продувалась солнечным ветром, в лучистых потоках которого плыли золотые пылинки, одна за другой оседая на махровую мягкость старомодного ковра. Я помню, как первый раз почувствовал эту самую мягкость, встав на нее босыми ногами, подымаясь с диванчика. Я направился на кухню, откуда раздавалось уютное бряцанье, где ожидал встретить того, кто мне напомнил бы о том, что произошло вчера, или сегодня…. Интересно было гадать, сколько же я проспал. Вразвалочку, стараясь как можно более громче скрипеть теплотой старых половых досок, я приближался к тебе еще не зная этого, еще не подозревая, что ты стоишь посреди вовсю заляпанной кухни, и задумчиво перемешиваешь что-то в большой эмалированной миске. Увидев тебя, таково длинного детину, в клетчатом фартуке, всего в муке, с полной растерянностью во взгляде, я рассмеялся, но тут же, испугавшись, как бы ты не обиделся, замолк. Напрасно. Ты засмеялся в ответ, так же радостно, светлым переливом невинных звуков. Я спросил, что ты делаешь, и ты поведал мне трогательную историю о том, как решил приготовить блины, потому что вчера я сказал, что они мне нравятся. Никогда раньше ты их не делал, но видел, как их делает мама, поэтому ты решил просто повторить все по памяти, но почему-то, ничего не получалось. Ты эмоционально рассказывал, стараясь передать всю глубину своего искреннего горя неудачи, ты махал белыми чумазыми ладонями, ругался на тесто, за то, что оно, вредное, ко всему прилипает, и моргал круглыми глазами, в которых уже начинали собираться слезинки. Я стоял и с открытым ртом слушал тебя, впав в ступор, пока меня вдруг не осенило. В один миг мне стало понятно все. Я сказал тебе, что мне надо уходить, а ты спросил почему, точнее почти закричал. Я даже вздрогнул тогда. Отдавая себе отчет в том, что ты выше меня на целую голову, и довольно шире в плечах, я решил сказать тебе, что скоро приду, что мне нужно, обязательно, уйти, но совсем не надолго, и я скоро вернусь. Ты сел на табурет и сказал, что подождешь меня.
Из подъезда я вылетел пулей. Мой автопилот понес меня по хрусту листвы, согретой теплом последних солнечных дней, в ту сторону, где должна была оказаться остановка. На ходу я обшарил карманы, наскребя мелочи достаточно на бутылку крепкого пива и проезд в автобусе. Дернуть по дороге и свалить, забыв все как глупый сон. Я уже подошел к возникшему из-за поворота киоску, как вдруг увидел этого странного человека. Он в упор смотрел на меня своими глазами затравленной твари, сквозь прутья решетки киоска, из мути отражения в витрине, пропуская сквозь свою прозрачность плотные ряды бутылок. Он был смешон в своей дикости, в своем глупом испуге. Мы долго смотрели друг на друга, испытывая отвращение и жалость, а потом, решив, что совершенно не похожи, разошлись в разные стороны. Не знаю куда пошел он, а я направился в стоявший неподалеку латок союза печати, где, оправдывая смутные ожидания, пылилась, полинявшая на солнце, дешевая брошюрка. От невесомости карманов стало легче дышать. Оставалось только вспомнить обратную дорогу.
Ты сидел в той же позе, как когда я уходил, даже не поднялся, что бы закрыть за мной дверь. Я помахал перед твоим носом сборником рецептов русской кухни и сказал, что учиться готовить блины будем вместе. Ты шмыгнул носом и расплылся в белозубой телячьей улыбке.
Ты еще уплетал первый блин, а я уже знал, что тебя зовут Андрейка, что тебе 28 лет, что ты работаешь дворником, что раньше жил с мамой, и что теперь, когда мама навсегда умерла, живешь один, что каждый утро подходишь к окну, в ожидании первого снега, который так интересно красиво и легко мести по твердой схваченной заморозками земле. Я домывал посуду, и, слушая твой лепет, смотрел за окно, где в сумрачной тиши подкравшегося вечера с неба спускалась холодная тень от серых густых туч. Я просил их оказаться полными белого пуха, дождаться ночи и тихо осесть на землю, спрятав мокрую пыль и грязь следов на всех дорожках в округе.
Как-то само собой получилось, что я поселился с тобой. Чем больше я узнавал тебя, тем тревожней, в минуты нашей разлуки, дрожали пальцы, искавшие сигареты, тем больнее было думать о наивной неловкости твоей походки и вспоминать, как ты беззащитную сутулишься, когда тебе что-то не нравиться. Даже когда, куря на балконе, я смотрел на то, как ты аккуратно сгребаешь в очередную кучу сухой охровый ворох, в утренней глуши еще спящего двора, окутанного дымкой от осенних костров, похожих на маленькие вулканы, даже в это время, я испытывал волнение, и не хотел ни на секунду терять тебя из виду. Когда все же приходилось отвлекаться на домашние дела, я концентрировал свое внимание на умиротворяющем, монотонном шарканье метлы, доносящимся в месте с легкой прохладой через, неизменно оставляемую открытой, балконную дверь. Когда звук замирал, я встревожено подходил к окнам, выглядывая твою яркую спортивную куртку.
Медленно шли дни. Долгожданная зима так задержалась, что придя, казалось сама была напугана своим опозданием. Без передышки, в полную силу, она трое суток валила на город снег, стараясь как можно скорее наверстать упущенное. У тебя прибавилось работы. Я тогда очень боялся, что ты простудишься, и мои опасения подтвердились. Сопливый, с красными влажными глазами, ты лежал, сжавшись под одеялами, и обижался на холод и снег, за то, что они так нечестно поступили с тобой, ведь ты так любил и ждал их. Скрывая гнетущие меня боль и отчаянье я стал отвлекать тебя, расспрашивая о том, чего бы тебе хотелось больше всего на свете. Чихнув и всхлипнув, ты сказал, что этого не бывает, но у тебя есть другая мечта, о том, чтобы завести собаку.
Крепко обняв тебя и целуя в, горящий от жара, лоб, я пообещал, что как только ты поправишься, мы сразу пойдем и купим щенка. Моя невольная хитрость подействовала спасительно быстро. Уже через два дня мы пришли на рынок. Ты подбежал к первой попавшейся коробке с маленькими, еще полуслепыми комочками шерсти, и запыхиваясь от восторга хотел забрать их всех. Я тогда сказал, что это будет не правильно, что мы плохо поступим по отношению к другим людям, которые тоже хотят завести собаку. Ты сказал, что тогда возьмешь двух, ведь нас с тобой двое, значит и щенков нам положена два. Я засмеялся и не стал спорить с тобой. Это были два крохотных кобелька, одной из тех карликовых парод, представители которых до старости остаются щенками.
Завтра я поведу их гулять как обычно и оставлю на улице. Завтра за ними некому будет приглядывать. Ну, ничего, генетически они же все-таки дворняги, не пропадут. Сегодня опять звонила твоя тетка, мерзким анонимным тоном спрашивала, когда я освобожу квартиру. Я ее успокоил. Билет у меня в кармане, рюкзак уже собран. Я уезжаю, Дрюша. Завтра гул рельсов и шум плацкарта навсегда унесут меня из этого города, далеко-далеко от этих людей, которые забрали тебя от этой сибирской стужи, от этого хруста гравия под ногами на спортивной площадке, где ты так любил играть в футбол в месте с детьми, или бегать за радужными мыльными пузырями, или кормить твоих пернатых друзей. Помнишь, как это бывало? Раскрошив неловкими, грубоватыми пальцами вокруг себя булку белого хлеба, весь облепленный воркующими, совсем ручными птицами, ты стоял, робко расправив руки и, тихо хихикая, смотрел на меня дрожащими от радости глазами. Когда из кустов, появлялась кошка, или один из щенят вырывался от меня, с отчаянным лаям пускаясь в атаку, голубиная стая резко взмывала ввысь, громко хлопая крыльями, каждый раз пугая тебя, заставляя вскрикивать от неожиданности, а потом заливаться смехом.
Больно вспоминать все это. Больно вспоминать все, что происходило за этот год, самый длинный и богатый в моей жизни, и вместе с тем, так неуловимо быстро промелькнувший, так молниеносно казненный в тот вечер, когда мы слепили снеговика. Простодушно улыбаясь, он смотрел, своим довольным, любознательным взглядом, на одинаково тускло горящие окна хрущевок, совсем не боясь быть под утро раскрошенным под ботинками дворовой шпаны. Мне показалось, что ты начал замерзать, и мы, разговаривая о горячем чае с конфетами, двинулись домой. Торопливо обнюхивая замерзшими носами следы в рыхлом снегу за нами по пятам семенили Мухтар и Бобик. Вечер был безлюдный и тихий. В свете единственного во дворе фонаря, плавно падали снежинки, белой стаей замерших на смерть мотылей, перепутавших лето с зимой.
Не могу точно вспомнить как на меня сзади обрушился удар. Лежу мордой в снегу. Пытаюсь поднять голову. Черный нос ботинка пред глазами. Вспышка света. Темнота. Снова ледяной холод на лице, и вкус соленого железа во рту. Твой крик, переходящий в звериный вой, заставляет встать, отплевывая вязкую жижу изо рта. Трусливый матерный визг убегающих во тьму черных силуэтов позади тебя, стоящего на коленях, краснолицего, захлебывающегося слезами, бьющего своими кулаками по лицу лежащего на земле недвижимого парня. Пугаюсь. Рвусь к тебе. Оттаскиваю от него. Пытаюсь успокоить. Прижимаю к себе. Сжимаю руками твою голову. Шепчу твое имя. Содрогаясь в припадке, ты смотришь на бледный череп, еще совсем молоденького, еще с детскими чертами, паренька, понимаешь, что натворил. Задыхаешься плачем, пытаясь что- то говорить. Все, все, тише. Ты не виноват, ты просто защищал меня. Исступленно лают собаки. Из окна на первом этаже кто-то кричит. Удивительно спокойным голосом прошу вызвать скорую. Увожу тебя домой, оставляя красными следы.
Потом тебе снились кошмары. Бритоголовые демоны не давали тебе покоя во снах, заставляя среди ночи вырывать меня из дремоты своим криком. Удивляюсь своей выдержки. Заваривая аптечные травы, ни на секунду не выпуская из стиснутых челюстей изгрызенный в труху фильтр сигареты, я старался не думать о сломанном носе того мальчика, возможно впервые загулявшегося с новыми друзьями так поздно. Глупая жертва стадного чувства.
Я сломался позже. В воняющей хлоркой больничной тишине, я смотрел в глаза, полные тупой злости, незнакомой мне до этого дня женщины в белом, и думал, что соврать в ответ на вопрос «…а вы кто?». Она не позволила даже увидеть тебя, так малодушно, в тихушку украденного на кануне, пока меня не было дома. Я спотыкался по свежепрорытой колесами колее, разваливающейся под ногами, равнодушно мешающей идти, и монотонно воющая метель топила в своей пелене звуки моих всхлипов. Под вечер, решив добить меня, впервые появилась твоя тетя. Даже не сказав «здравствуйте», она сразу перешла к тому, что давно, еще до смерти твоей мамы, прописана в этой квартире, в отличии от меня. Почти хвастливо, безмерно довольная собой, она сообщила, что все устроила: о тебе теперь позаботятся, и будут это делать долго, очень долго. Меня распирало от желания спросить: «Где же вы раньше были, тетя, со своей гиперопекой?» Но я сдержался, понимая, что это ни к чему не приведет кроме скандала. Не снисходя до более тонких намеков, она спросила - кто я, собственно говоря. Два раза за день было слишком. Я не выдержал. Матом объяснив ей это, я почти насильно выпроводил ее за дверь. Она кричала про права, про милицию. Мне было все равно. Я уже понимал, что провожу последние часы в этих стенах, и был не намерен омрачать свое прощание с ними, выслушивая ее деловито бестактную болтовню.
Все твои вещи собраны и отданы на хранение моим друзьям. Я подумал, что, мало ли… Тебе будет приятно найти все это в сохранности. Кстати, они обещали узнавать как ты там.
Прости, что убегаю. Наверно я -слабак. Возможно, мы встретимся, и я тогда расскажу тебе о летящих поездах, об улицах других городов, о прекрасных добрых людях, и о том, как жил без тебя.
До свидания. Твой Никиточка.














































Начальнику поезда

Наверное, надо сказать тебе «спасибо» за приятно проведенное время, за негаданную встречу, о возможности которой, я и не подозревал, пугаясь истошных визгов проводницы по поводу моего слишком габаритного багажа. Выпучив и без того гипертрофированные угольной краской глаза, брызгая слюной, она начала в истерике выкрикивать свое «Плати за багаж!!!» как только увидела меня, еще не успевшего забраться в вагон. До сих пор не могу привыкнуть к этой спонтанной несдержанности русской души, всегда неожиданно выпрыгивающей как из засады. Мой безобидно ошарашенный вид и вежливая речь немного сбили ее с толку, позволив мне отложить разбирательство моих возмутительных действий, оскорбляющих в ее лице все РЖД. К тому же, стоянка в нашем городе была не долгой, и надо было успеть загрузиться всей этой своре, с их сумками, чемоданами, авоськами, пакетами, тубусами, и нервной, злобной тоской в глазах, которая делала ее похожей на безумный табор, проклятого по второму разу народа.
Я пропихивался по душному, уже изрядно забитому плацкартному вагону, стараясь не обращать внимание на торчащие с верхних полок мужские ноги в носках и без, на сутулых женщин в цветастых халатах с волчьими взглядами, на ругающихся матом детей. Из скрипучих динамиков мужицкий хрип органично горланил обещание узнать милого по походке. Интересно, мне одному за подчеркнутой брутальностью и матерной искренностью мерещиться скупая нежность гомоэротики, а в саркастической, почти шутовской манере исполнения слышится отчаянье всеми отвергнутой души? Наверное, я тот самый вшивый со своей баней.
Думая об этом, я добрался до своего законного, максимально комфортного места в середине вагона. Не понимаю, какая надежда меня тешит, когда в кассах, вежливо настаивая на своем, я предусмотрительно прошу именно это место. Почему наивно ожидаю, что попутчики, обманутся, не заметив во мне слабое звено, мою печать безответного юродивого. Я даже вещи не стал раскладывать по местам. Я знал, что вот-вот подойдет какая- нибудь женщина смутной национальной принадлежности, и я буду первым и единственным кого она, назвав сынком, жалобно глядя в самое мое пламенное сердце, попросит поменяться местами с ее непременно хворым отцом. И интеллигентно уступив, я поплетусь дальше по вагону прямиком на мою родную, верхнюю, боковую возле туалета. Возможно, женщина будет даже благодарна. Возможно, ее чернявый зять даже назовет меня братом, стреляя в тамбуре сигарету, после чего благополучно забудет обо мне до конца путешествия.
Так оно все и произошло. Не понимаю, что видят во мне большинство людей, какую патологию, делающую меня чужим среди земляков, и еще, какой чип в мозгах других людей позволяет им так твердо противостоять вниманию других, их чувствам, их просьбам, иногда мольбам, а порой, с неподражаемым остервенением, нападать на совершенно незнакомых людей.
Раскатав пыльный, барачного вида матрац, я думал о пропущенных в школьные годы страницах учебников о нашем тоталитарном прошлом, когда над всеми висело ОНО, которому невозможно было противостоять, когда не было другой возможности отыграться за свою боль кроме как сорваться на ближнем. Меня уже начал убаюкивать, раздающиеся над самым ухом, привычные удары, никогда не закрывающейся с первого раза, двери, когда явилась, уже навечно запавшая в сердце, проводница. В ее приветливом лице читалась только тень той роковой неудовлетворенности бытьем, которая недавно вылилась в банальное хамство по отношению ко мне. Я смотрел на ее пергидрольно выбеленные локоны, слушал кокетливо-категоричные отказы от моего предложение взять деньги и оставить меня в покое, и мне становилось жаль эту женщину, гонящую меня через весь состав в поисках какого-то начальника поезда, что бы получить не понятно кому нужную квитанцию. Эта гнетущая со всех сторон глупость отравляет жизнь всей России, провоцируя повседневные вспышки злобы, а более серьезных случаях страшную нечеловеческую ненависть, к кому ни будь определенному, или, что удобней, к какому ни будь классу, или группе.
Я шел сквозь напряженно взирающий строй плацкарта, по опрятной обходительной мягкости дорожек купе, мимо распутно цветастых штор ресторана, и смотрел на людей. Богатые, евреи, коммунисты, армяне, менты, неформалы, рыжие, в очках и с портфелем, или как мы с тобой, голубые, всех их еще долго будет кто-то ненавидеть. Причем заметь, абсолютно беспричинной ненавистью. О нет, их не будут обоснованно винить в крахе страны, или в своих личных бедах. Нет, русской душе это чуждо. Для нее все эти занудные причинно-следственные связи непотребны. Она просто интуитивно находит русло, по которому можно пустить свой генетически скопившийся негатив.
В этой сложном, многоуровневом, круговом механизме злобы я чувствую себя ненужной деталью. У меня не получается долго генерировать эту разрушительную энергию, я устаю. Я предпочитаю подчиниться, идти туда, куда пошлют и с покорным видом, виновато объясняться с чисто выбритым, пахнущим дорогим одеколоном, и невероятно привлекательным (как в принципе любой другой в униформе) уполномоченным мужиком. Выслушав, ты снисходительно улыбнулся и тоном воспитателя в детском саду, иронизируя над моей проблемой, назвав меня дружочком, сказал, что не надо ни за что платить и отправил меня восвояси. Матеря по себя, только что обнаруженный, более глубинный слой идиотизма вышеупомянутой глупости, я пошел обратно, периодически возвращаясь в мыслях к мягкому тембру твоего голоса.
Я плелся, шатаясь от тряски и вновь, украдкой, мимоходом глазел на людей, и не узнавал ни в себе, ни в них, потомков той нации революционеров и бунтарей, которая сгинула навсегда. У нас не будет больше ничего подобного. И не потому, что наш возмущенный разум больше не кипит. Мы утратили способность объединятся. Даже этот ублюдок западного движения скинхэдов будет кривляться только до первого удара по бритой, и без сомнения пустой черепушке. Мы все одиночки и скорее предпочтем приспособленчество к существующей системе, чем открытое противостояние, потому что по одному мы трусим, а другим не доверяем, мы те самые хрестоматийные собаки, лающие на свои отражения в зеркальной комнате. Если от человека не зависит наше личное счастье, мы останемся глухи к его горю, даже если оно будет созвучно нашему, особенно если оно будет созвучно нашему. Или я не прав? Мне не давала покоя твоя соблазнительная улыбка, и то, как по- человечески ты со мной обошелся. Случайность, или ты поступил так потому, что мы собратья по разуму, и ты это почувствовал? Рыбак рыбака…
Обожаю путешествовать поездом. Удивительно, до чего только не додумаешься, без дела трясясь в прокуренном вагоне через пол страны. Вернувшись на свое место, я пил захваченный по пути терпкий чай с лимоном в ажурном подстаканнике, и, наблюдая за шахматной баталией двух соблазнительно юных студентов, я продолжал размышлять о том, что так называемое российское гей движение развивается по системе «я не высовываюсь, и ты заткнись». К классическому национальному «человек человеку волк», я бы добавил «а гей содомиту педераст». Мы никогда не встанем на защиту наших интересов, потому что у каждого они свои, как правило, настолько приземлено физиологические, что блюсти их в одиночку эффективнее. Мы будем одноразово трахаться в туалетах, держать для вида бабу, анонимно писать пошлые стихи в единственный в стране гей журнал, иногда, не привлекая лишнего внимания, вести совместное хозяйство, или, прокричав о себе на всю страну, будем шутами эпатажа трясти задницей, кося бабло и окончательно уродуя представление других о нас, но мы никогда не заговорим о подобных нам, как о наших братьях, чьи жизненные убеждения и интересы мы разделяем. Столкнувшись с чужим горем, в душевной беседе между собой мы тактично сведем проблемы другого к философскому взгляду на жизнь, даже самим себе не признаваясь, что беда ближнего имеет какое либо к нам отношение.
Мальчики попеременно трогательно хмурили свои прыщавые лобики, обдумывая очередной ход. Стало грустно смотреть на эту древнюю борьбу белого с черным, пытающуюся разрешиться с помощью беспристрастных законов логики. Захотелось курить, и чего- нибудь покрепче табака. Ритуально хлопнув два раза дверью. Я спрятался в сортире. Надежно запершись, я стал искать в бесконечных карманах брюк тщательно спрятанную заначку. Из открытой форточки хлынули желтые стрелы солнечных лучей. Я вспомнил Андрея и торопливо затянулся. Надо было срочно подумать о чем- нибудь другом, о чем- нибудь приятном, потому что под воздействием этой дряни каждая, даже самая мимолетная мысль, вытягивалась и думалась, думалась, думалась, равномерно и бесконечно долго как рельсы. Я вспомнил твою форму, твои погоны и белоснежный воротничок рубахи. Вот, что могло спасти меня от мрачного грузилова. Как по-доброму ты выговорил это слово «дружочек». Как соблазнительно на долю секунды поддались вперед твои губы, когда ты произносил его. Как неуловимо вспорхнули твои брови в этот момент. Как кокетливо тогда твои тонкие пальцы притронулись к узлу галстука, ослабляя его. Да ты просто в открытую обольщал меня!
Оставив возможность самоудовлетвориться в уборной на крайний случай, как всегда возможный вариант, я двинулся на свое место. До легкого энуреза перепугав попутчиков, очаровательной, как мне казалась, улыбкой, стал искать в моем «нестандартном» (твою мать!) багаже бутылку неплохого коньяка, коей я запасся на всякий пожарный случай. Пожар пылал. Я рассуждал, а точнее безрассудствовал, следующим образом: пойду, поблагодарю такого классного начальника нашего такого душевного поезда, сделав ему презент, а там, куда кривая выведет…
Ты даже не удивился. Спасибо тебе, что радушно предложил распить мой подарок вместе с тобой. Спасибо, что заговорщицким полушепотом предложил мне по-тихому перебраться с плацкарты в пустующее купе. Спасибо, что неловко шутя и подмигивая, флиртовал со мной, разливая первые рюмки. Спасибо, что разговорил меня, и внимательно, терпеливо слушал, с бездной сострадания в глазах. Спасибо, что успокоил своим оптимистичным здравомыслием, когда я пустил слезу. Спасибо, что все понял, и не попытался обнять меня, придвинувшись ближе, когда коньяк закончился. Спасибо, что дал мне доехать до цели в одиночестве, изредка заглядывая, и интересуясь, не нужно ли чего.
Может, еще свидимся. Твой благодарный пассажир.












Евгению Петровичу

Здравствуйте, милый мой Евгений Петрович. Тоскую по Вам, как тосковали бы Вы по бессоннице весенних, северных ночей, окажись вдруг сосланы до конца своих дней под черные звездные небеса юга. Нет, в дурмане сплина жизнь не просит меня о расставании. Она как ревнивый любовник еще сильнее душит в своих объятьях, одновременно жестоко упрекая в содеянных ошибках. Вопреки ее увещеваниям я с каждым днем все больше люблю Вас в моем прошлом, и Ваш родной город. Видите, на какую романтическую волну меня настраивает одна мысль о вашем дуэте.
Его я встретил первым, изменив сибирской глуши. Признаться, я по началу не заметил разницы, и только повстанческие названия улиц в районе, где я жил, заставляли чувствовать себя партизаном на чужой территории. Я снимал маленькую затхлую комнатку с соседом, призраком молодого человека с топором. Первые зимние недели моего пребывания с вами так близко (теперь эта мысль заставляет задыхаться), были поглощены решением насущных проблем материального плана, и мне было просто недосуг разгуливать туристом. Однако, это не помешало мне вскоре обнаружить, так сказать симптом этого города. Усталый, после очередного рабочего дня, я возвращался домой через безлюдную тишь парка, названного в честь повесившегося когда-то поэта. Невменяемая зима, в своей неприличной мягкости, обнажила, еще непокорную, густо зеленеющую траву, над которой, в готической строгости стояли угольные стволы и простирались паутиной острые ветви абсолютно нагих деревьев. Казалось, что они достают и опутывают своими сетями небо, неописуемого чарующего оттенка, слишком мертвого для пурпура и слишком тревожного, что бы назваться лиловым. Сколько бумаги и красок я впустую извел, пытаясь передать именно этот цвет! С этого момента, появилось ощущение, что прибываю в параллельной вселенной, в каком-то потустороннем, полу загробном мире, наполненным при этом всеми страданиями и радостями жизни.
За неадекватной зимой, пришла полоумная весна. Не имея ничего схожего с той безобидной, влюбленной в пробуждение природы, дурочкой, какой я ее знал до этого, она была буйно помешенной, с которой было страшно оставаться наедине. И я убегал к людям, точнее к теням, населявшим это царство Аида, ставшим похожими на людей, в свете лучей наконец-то появившегося из-за вечного свинца солнца. Передо мною, наконец, распахнулись широкие прохладные объятья площадей, стали манить бесцельными прогулками проспекты и улицы, каналы зашептали роковые признания, делясь тайнами своих мутных вод, заиграло распутство архитектурных форм, порой заставляя краснеть и прятать взгляд, и, даже подземное логово Минотавра, пугавшее до оцепенения в начале, обернулось искусителем, заставлявшим тайком любопытно коситься с платформ вниз…
Я стал проводить тревожные предшествия ненаступающих ночей в закатах неугомонного, неприкаянного, светила, потерявшего покой. Мне нравилось сидеть в людных местах, с какой-нибудь книгой, и, прочитывая очередной разворот, обдумывать его, тревожно глядя на бесконечный поток людей, как будто выискивая чью-то тень, что назначила мне встречу под этими стрелками башенных часов.
Это были те минуты, ценность которых понимаешь позже. То состояние, в котором находишься перед тем, как пуститься в путь, предчувствие, точнее предощущение, всего, что предстоит, всех благ и горестей, греховности и добродетели, наслаждения и боли. Еще не будучи стесненным точкой обзора уже идущего по дороге, ты видишь душой, а не разумом конечно, всю дорогу целиком, во всей целостности ее красоты и ужаса. Душа наполняется тоской и отчаяньем, и я тороплюсь пуститься в путь, надеясь забыть в минутах радости, что каждая из них уравновеситься своим антиподом. Я до сих пор, в отличие от тебя, предпочитаю этот контраст, потому, что именно он делает меня мной, а не одним из тысячи вечно блаженных Будд со скучно просветленными лицами.
В один из таких чарующих вечеров появился ты. По твоему собственному откровению, ты решился сесть рядом и попросить огонька, потому что дикая фамилия занудного развратника с туманного острова слишком ярко горела золочеными буквами на книге в лучах бесконечно заходящей вечности. Ты неопределенно свежо выглядел, как любой, человек в самом длинном возрастном периоде своей жизни, когда он хорошо выспится, и его разум не обременен лишними мыслями. Снятые почти под ноль на висках, короткие светло пепельные волосы, южно карамельное мерцание кожи, прозрачная щетинка на уверенном подбородке, и дурманящая улыбка, обнажающая белоснежный миндаль зубов. Ты был прекрасен. Не симпатичен, не интересен, не мил, не своеобразен, не смазлив, а именно прекрасен.
С самого начала я вглядывался в тебя как посредственный маляр в картины великих мастеров, понимая, что, не смотря на всю свою вдохновленность ими, он не сможет даже в мечтах приблизится к гениальности их исполнения. Щелчок зажигалки прозвучал стартовым выстрелом, и началось. Нас вдохновлено несли бесконечные мосты, сердито гнали мимо витые ограды, четко ориентировали строгие шпили, блаженные закоулки сострадательно прятали нас, вездесущий звон колоколов грозил нам расшалившимся, прося дождаться ночи, в место которой незаметно наступило утро. Мы расстались, разжав сплетение наших кистей и исчезнув в подземной топке. Потом, в вагоне я смотрел на карту, пытаясь сообразить, где я, и едва дышал, не веря в то, что моя любовь не осталась безответной, город принял ее. Кровь заходилась в радостном биении от мысли о неминуемости сближения с вами обоими.
Первое свидание. Иногда, во снах я вновь слышу чистый гул летящих в неизвестность составов, опустевших к полуночи как после мора. Я выхожу на незнакомой станции. Проплываю по мраморному склепу, слыша души усопших царей. Дышу встречным ветром, поднимаясь вверх. Движимый масонскими ориентирами, пересекаю сутулый мост и сворачиваю вдоль волн. Подхожу к безжизненной громаде здания, скрывающего свой некогда должно быть прекрасный лик под пыльной вуалью грубых лесов. Еще пребывая в уверенности, что я все-таки заблудился, направляюсь к спрятанным густой тенью дверям. Щуря свои близорукие глаза, без надежды ищу послание. Вот оно! В углу двери, едва заметное, размером не больше почтовой открытки изображение цилиндра и трости. Еще не веря, дергаю на себя тяжелую дверь, ожидая, что она окажется наглухо заколоченной. Она легко поддается и на меня хлещет поток света.
Говорят этого места уже нет. Как жаль. Я скорблю, по шумной душевной музыке, по уюту кожаных диванов, по аристократически сдержанным барменам, по интеллигентному старичку в гардеробе, по всем этим призракам становившимися в полночь живыми людьми. Волнительно страшно. Я медленно иду по огромным залам. Глаза метаются в поисках черного кота, а пальцы сами собой нащупывают в кармане носовой платок. На меня смотрят, безошибочно опознавая новичка. Собравшись унять трепет, беру крепкое в баре. Прячусь в тени и жду тебя. Время, не торопясь, как случайно оказавшийся воскресным утром в чужой постели молодой паренек, собирается уходить. И я его не тороплю. Пускай копается сколько ему влезет. Даже не подскажу, что его трусы лежат под моей подушкой. Внезапно, мои мысли прерывает звук фанфар. Прекратив бальный переполох, публика стихает и спешит занять места перед возникшей, как по волшебству, огромной сценой. Мелькавший минуту назад психоделическими огнями танцпол, превращается в настоящий театр, с чинным партером, с приватными ложами, и, конечно, с обездоленной галеркой, на которой в тот раз оказался я. В полумраке стихшего зала, замечаю очутившегося рядом маленького, совсем старого человечка, смотрящего на сцену и улыбающегося той улыбкой, которая свойственна добродушным, но несчастным людям перед долгожданной встречей с прекрасным. Мы мельком вступаем в беседу, и он, даже не успев толком представится, рассказывает предание, согласно которому, один из актеров «этой дьявольской труппы», в первой юности подрабатывал, как говорится сейчас, экскорт услугами, и, как обычно бывает в таких легендах, судьбоносно влюбился, после чего решил сменить род деятельности, но его, так сказать агент, решил, что его хотят просто кинуть, и выбил несчастному пареньку передние зубы, на их месте конечно уже давно стоят новые, лучше прежних, но память о былом… Заведение интригует меня все больше. Не успеваю спросить, что же случилось с той самой любовью, с которой все началось, так как вместо, уже ожидаемой, Лайзы Минелли, появляется ее гениальная транс-интерпретация, и молниеносно овладев публикой, уже не отпускает ее из объятий сказочного сна, повествуя о любви, измене, похоти, ревности, надежде, поочередно обретающих на сцене получеловеческие, полудемонические воплощения. Неожиданно, в одном из них я узнаю тебя, и верю, верю до конца твоей игре. Я плачу и смеюсь, расчувствованный алкогольными подношениями и чарующими флюидами грешного искусства.
Может вот она, суть моих чувств к вам – гипнотический транс неискушенного зрителя постановки, по пьесе, написанной по мотивам романа в камне, усмиряющего потоки вод.
Мне нравилось гостить в твоем мире. В твоей квартире, затерянной в трущобах болотного острова, где я стал частым гостем, я попадал в очередное зазеркалье. Казавшаяся огромной из-за высоты потолков и извилистости планировки, она была для меня замком спящей красавицы. Светлые стены еще дышали свежестью недавно высохшей штукатурки, еще сияла первозданной белизной лепнина, причудливый узор паркета блистал отлакированностью дуба, и, вместе с тем, на всем этом великолепии лежал траурный саван незавершенности. Без интимности штор, голые окна безразлично взирали в темный колодец двора. Вскрытые вены электрических проводов пылились, не привнося дополнительного света. Не было ни одной лишней вещи: цветов в горшках, стульев, картин, тумбочек, бра, кресел, красивой посуды, полок с безделушкам, словом, всего того, что обычно вдыхает жизнь в любое жилище. Из мебели был лишь огромный шкаф и лежавший прямо на полу огромный матрац, на котором мы, как на смертном одре, бились в судорогах, и нашим вздохам вторило гулкое эхо в пустых стенах, сплетничая о судьбе неизвестных, о том, что когда-то они очень любили друг друга, и с этой любовью занимались убранством этих покоев, планируя разделить вместе вечность, но потом что-то случилось… Я до сих пор не знаю продолжения этой истории.
Зато знаю финал другой. Я сижу на подоконнике и курю. С ничего не выражающим лицом, пялясь в монитор компьютера, ты говоришь, что знаешь, что я хочу, что бы ты подошел и обнял меня, что роль жертвы мне не идет, что не стоит бояться, что я ужасно молод, что все приходит слишком поздно, и я, лишь тревожу твое гриновское несбывшееся. Одним движением я тушу сигарету о дно пепельницы. Занавес.
До сих пор не понимаю, не знаю, могу только догадываться. Наверно нужно подождать пока пройдет мой главный недостаток – молодость. Это было увлекательное занятие обдумывать один прекратившийся роман, одновременно продолжая другой, с ним, в кого я буду болезненно влюблен всю мою жизнь, вне зависимости от того, куда поведут меня пути. Так получилось, что образ этого города для меня неразрывно будет связан с Вами. Спасибо Вам, Евгений Петрович.
Прощайте, буду помнить. Ваш Никита.


Тоше

Привет, мой маленький гений. Вроде виделись с тобой совсем не давно, только что попрощались после долгого слепого разговора, а глаза проказники уже косятся на телефон, и совершенно непонятно зачем, снова хочется твоего озорного щебета. Надо же, какой я глупый.
Вчера была сказка. Это было классно, сидеть и ждать тебя. В только просыпающейся субботней ночи, полупустая тишь ресторана ждет посетителей. Аромат горячего чая дурманом течет по поверхности стола, почти видимой мятной дымкой. Вдруг она вздрагивает - кто-то зашел с мороза. Уже улыбаюсь, узнавая музыку твоей торопливой поступи. Чувствую, что ты здесь, за моей спиной. Не успев еще встретиться с тобой взглядом, ловлю твой поцелуй в опасной близости от края моих губ. Зрачки глаз сидящих неподалеку девушек расширяются на мгновение. Не могу узнать в бритом, источающим секс красавце, своего Тошу. Я, дурак, рассчитывал, что ты всегда будешь патлатым подростком с кругленькими щечками… Линии твоего лица стали острее, во взгляде появилась мужская уверенность. Как странно встретится с тобой сейчас, так далеко от той зимы, в которой огоньком зажигалки вспыхнул и погас наш тинэйджеровский роман. Мне все больше нравится этот город, в котором, оказывается, можно путешествовать даже в сумеречный мир прошлого. Пока ты отлучаешься в туалет, спешно прошу убрать остатки престарелой чайной церемонии, и принести по бокалу вина покрепче и послаще. Ты возвращаешься. Мы говорим, ведем беседу, обсуждаем планы, точнее воплощение в жизнь твоих, и отсутствие оных у меня. Я горжусь тобой. Мне льстит, что тебя считают одаренным дизайнером, что ты занимаешь первые места в престижных конкурсах, что Европа с распростертыми объятиями ждет тебя на стажировки, что ты добиваешься всего, о чем я слышал, когда в безбородой юности ты делился со мной своими смелыми, безумными, мечтами, казавшимися многим бредом юношеского максимализма. Я, почему-то, с самого начала был уверен в тебе, и ты это знаешь.
Ты показываешь мне глянцевый том журнала, скорее с дорогим, чем приносящим удовольствие названием, призванного, по мнению создателей, стать светочем красивой жизни на территории нашей сибирской глуши. На одном из его приторно скользких разворотов вижу фотографии двоих, парня и девушки, в безжизненно постановочных позах. Они смотрят на меня со спокойствием припыленным равнодушием. Стильно сдержанная цветность лиц. Мертвый пафос. С трудом соотношу живого тебя с восковой фигурой на фото. Читаю текст, еще более отвратительный, чем визуальное сопровождение. Статья создает образ снобов, успешных, благодаря спонсорской поддержке родителей, этаких материально не стесненных творцов моды класса люкс. Натянуто улыбаюсь тебе, тщетно пытаясь скрыть омерзение. Полушутя спрашиваю, где вся подноготная о том дерме, откуда растут все эти розы. Ты даже не понимаешь сразу, о чем я.
Нет, конечно, все прекрасно, только это все вранье. Ты оказался втянутым в этот идиотский заговор по внедрению в массы ложных идеалов. Вся эта лицемерная поэзия гламура (тошнит от этого слова), в действительности направлена на то, чтобы провинциальная девочка с красным дипломом и уморительной зарплатой, одевшись на китайских рыночных рядах, пошла и выложила последние грошики за топик от псевдомодного мега- брэнда. Нам всем промывают мозг! Девять из десяти людей при упоминании о лыжном отдыхе вспомнят в первую очередь Куршавель, в которой ездят пять с половиной человек из всей страны, зато, если реально приспичит покататься на лыжах, искать информацию о том, где это можно сделать придется с собаками, компасом и медиумом.
Я не был в других странах, но мне кажется, что такая мутация могла возникнуть только на нашей полунищей Родине, еще не все жители которой перестали стирать и сушить пластиковые пакеты. Так же как, только в нашем захолустном городе, где совсем недавно, зазорным считалось пользоваться дезодорантом, кроме как по большим церковным праздникам, могла созреть одна из самых сильных дизайнерских школ. Может, когда-то она и служила делу спасения мира, может, когда-то она и была чистым воплощением надежды советского народа на присутствие частицы прекрасного в их жизни, но теперь сведенная с ума бесами капитализма она превратилась в рассадник бездуховности, плодящий новобранцев для легиона полностью коммерциализированной индустрии. Когда-то давно, отчасти благодаря тебе, я соприкоснулся с этим паноптикумом. При воспоминаниях о непроходимой тупости студентов с платного отделения, занятых примитивной, бесполезной во всех отношениях рутиной; о преподавателях, монотонно повторяющих одни и те же, ничего не означающие общие фразы, с видом конченных аутистов, меня начинает трясти.
Раньше я относился к помешательству, превращающему индустрию красоты в театр абсурда и пародию на самое себя равнодушно, я терпел это как неизбежное зло. Но сейчас, когда оно нежданно дыхнуло смердящим типографским запахом на твой, так милый мне образ, меня это привело в негодование. Почему бы, этим авторам не написать правду, о трухе вместо еды, об убитой комнате в общежитии вместе с соседом питекантропом, о твоей маме в одиночку тянущей кабалу твоего непомерно дорогого образования?
Нервно всасываю сигарету, отхлебываю из бокала. Слушаю, как ты несешь банальнейшую пургу, о том, как ты бесконечно одинок. Выжидающе молчу. Делаю еще один терпкий, почти обжигающий глоток.
Снова смотрю на фотографию. Меня раздражает эта девушка рядом с тобой. Какой к черту может быть творческий дуэт! Это что, бальные танцы? Вопросительно смотрю в твои глаза. И как тебя угораздило влюбиться в это? Как ты смог заниматься этим с ней? Наверно, как феномен, это должно быть интересно, наподобие творениям великих кутюрье. Они необычны, возможно даже ценны, с эстетической точки зрения, но что бы надеть их на себя… За соседнем столиком, подтверждая мои мысли, раздается гогот. Да, я ревную. Глупо, по-детски ревную к той, что сейчас для тебя надоевший прыщ на заднице, кстати, почему об этом не упомянул слащавый глашатай потребительства? Сливовый оттенок горчит на языке, подбивая сплюнуть его в пепельницу. Ты говоришь, что лучшего секса, чем со мной у тебя ни с кем не было… Ну, так… это вам не на машинке строчить, и не гладью вышивать. Удачно, что после этого ты не стал вопросительно смотреть на меня, своими полными смутной тоски глазами, а то пришлось бы врать. Предлагаю выпить за былое, тем самым закрываю тему.
Дальнейшие события всего вечера пролетают вспышками бредовой фотосессии, рисуя целую альтернативную жизнь. Вот, мы тепло и осторожно разговариваем, как будто померившись после глупой ссоры, нервно и нежно переглядываясь. Вот я беру твой портфолио, с четким намерением слегка раскритиковать все, что увижу, просто так из вредности, и не могу этого сделать, найдя все твои работы гениальными. Вот я слушаю твои вдохновленные речи о волшебном мире с его концепциями, идеями, композициями, стилизациями и особенностями пошива. А это мы, поймав машину, сидим на заднем сидении, и, смотря в разные стороны, едва соприкасаемся горячими руками. Снова мы, уже в клубе, развлекаемся, не выпуская друг друга из поля зрения. Тут мы танцуем друг для друга. А вот, покидаем это место, преследуемые разочарованными взглядами одиноких охотников. А это ресторан в той сауне. Мы чинно ужинаем, а скорее завтракаем. Красота! Не хватает черно-белой, стильной фотографии, где я с легкой сединой на висках загадочно смотрел бы куда-то в даль позади объектива. Она идеально подойдет для оформления обложки издания моих мемуаров, которые я напишу, после того, как какой-нибудь псих, тебя застрелит, перед дверью твоего собственного дома. Я всем расскажу, какой ты был сложный человек, непонятый до конца своими современниками, как было трудно быть с тобой рядом, принося себя в жертву искусству высокой моды. Я витиевато закамуфлирую гомосексуальную природу нашей дружбы, что бы это, не было так в лоб, и не отразилось негативно на продажах моей книги…
Отвратительно. Ты знаешь, я глубоко презираю тот мир, в котором ты живешь. Мне печально и скучно смотреть на то, как ты тратишь свою жизнь. Понимаешь, когда человек пекарь, его жизнь наполнена поэтическим смыслом, потому что он творит то, что непосредственно поддерживает жизнь в телах людей. Если человек артист, и его искусство заставляет других людей плакать или смеяться, это тоже самое, так как он дает хлеб для людских душ. Но когда целью жизни становится создание абсолютно не нужных никому, нелепых вещей… Скажи, кому нужны твои коллекции, кроме этой сатанинской (не могу подобрать другого слова) индустрии моды? Право же, можно было начать сублимировать, в каком-нибудь другом, более достойном направлении. Свой талант и волю ты приносишь на алтарь этого мракобесия, глупец! Ты, как миллионы других овец, рискуешь прощелкать самое интересное.
Ну вот, мы одни, наконец! В темноте не видно электрически леденцового нюанса оттенка твоей футболки, швы на которой жалобно треснули от прикосновения моих пальцев. Узнанные на ощупь две металлически буквы латинского алфавита на увесистой бляхе твоего ремня растерянно бряцают об пол. Стягивая с тебя зубами трусы, сплевываю в сторону случайно отодранный лэйбл. Хрупкая изысканность шарфа из натурального шелка безвозвратно гибнет, сплетаясь в крепкий жгут, связавший твои запястья. Потрошу, выворачиваю на изнанку, в поисках презервативов твою сумку, авторского дизайна в брутальном стиле милитари. И вот, последний бастион взят – душистый коктейль из мандарина, бергамота, трилистника, жасминового дерева, цветков центифолии и бархатцев, красного перца и мускуса, кедра и можжевельника, безнадежно испорчен, слившимися воедино животными запахами выделений наших тел.
Я что-то чувствую к тебе, мой мальчик. Что-то необычное, уверенное и ровное, как взгляды безликих супер-моделей. Раньше я назвал бы это любовью. Раньше, любое новое странное чувство я называл так. Иногда им оказывалось банальное похмелье. Так вот, если это, все таки она, то я люблю тебя достаточно, для того чтобы принять тебя, идущего по своему пути, живящего в своем мире, который я всегда буду презирать. Хорошо, что ты есть у меня именно такой, и именно в таком качестве. Когда в следующий раз будешь проездом – дай знать.
Никита.











Банде

Привет, ребятки! Очень скучаю по вам, по нашей коммуне. Без вас потолки этой квартиры непомерно высоки для меня, я уже не говорю о квартплате. Изматывающее- тоскливо ворочаться ночами на огромной кровати, не зная куда приткнуться, как обложиться подушками, в какой комок сбиться, чтобы хоть как-то смоделировать уютную тесноту, к которой я так привык. Просыпаясь в тишине, грустно топтать ее гулкими шагами, направляясь в свободную уборную, которая раньше была неприступной крепостью, и не спотыкаться по дороге о спящее тело незнакомого человека. Странно, давясь утренним кофе, сидеть на табурете, а не искать место на пыльном подоконнике, чтобы облокотиться пятой точкой. Даже поругаться из-за какой-нибудь ерунды, вроде пропажи остатков вчерашней выпивки из холодильника, не с кем. Бывает, стою перед этим белым эшафотом для мышей и долго думаю, что бы такого приготовить себе на одинокий завтрак. В такие минуты мне не хватает тебя, Лелик. Когда в аналогичных ситуациях ты начинал истерично тормошить меня, раздумывать было некогда. Ребенок хотел кушать. Из нашей компании ты был единственным у кого всегда присутствовал здоровый аппетит растущего организма, что совершенно не вязалось с твоей фигурой напоминавшей о страшных временах блокады. Ты был чудной. Память всегда будет хранить твой образ мистического призрака, как будто сотканного из леденящих испарений этих северных болот. Ты ведь был совсем мальчик, только вот, угольные пряди длинных волос, прозрачная болезненно бледная кожа и бесполое, юное личико, делали тебя какой-то потусторонней сущностью, ровесницей городских кладбищ. Манящую суть таких демонических созданий как ты, уже описал, ломающими мозг предложениями, один классик, от имени хмурого растлителя малолетних. На меня порой находило странное, возбуждающее ощущения того, что стоит мне увлечься, когда я осторожно сжимаю твое хрупкое стрекозиное тельце и сдавить чуть сильнее, я увижу навсегда покидающую его душу.
Не понимаю, для чего ты так тщательно вырисовывал эти полные гробового отчаянья глаза, ведь в действительности ты был самым обычным подростком, жаждущим жизни, а не смерти. Ты всегда балагурил, травил байки и просто, что называется, прикалывался по жизни, и ничто тебя не могло угомонить. После того, когда тебя чуть не убили, например, ты, только придя в себя, еще с не открывающейся до конца челюстью, на которой стояли фиксаторы, побежал при первой возможности в ночной клуб где умудрился напиться до тошноты. А потом ты еще со смехом рассказывал, как противно блевать через полусомкнутый рот, когда лишний алкоголь, перед тем как навсегда покинуть твой организм, скапливался во рту… Ужасно! Странно, что разводя тебя очередной раз на любовь, (Прости мне эту шутку, она в твоем духе.) я ни разу не наткнулся на шило, видимо оно сидело очень глубоко. Может быть, об него кололись другие, которых ты неизменно встречал, куда бы ни пошел, и в коих повседневно влюблялся на час, а то и на два. Хотя нет, один раз это было почти неделю, но любовь так и осталась безответной, почему-то… Ты даже плакал тогда, мне было жаль тебя, но я ничем мог помочь, даже советом.
Мы сидели на припорошенной сигаретным пеплом кухне, и по обыкновению резво давили ставшую для меня безвкусной водку, стараясь согреться. Отопление функционировало отвратно, сквозь щели в дореволюционных рамах дул балтийский бриз, благодаря чему в квартире постоянно поддерживалась температура вытрезвителя. Глядя сквозь пыльную тину плесневелого зеркала на стене, я восхищался тому, как тонко льстит моему лицу огарочный свет сороковатной лампочки. Казалось, вот-вот в дребезжащие от стука трамвайных колес стекла полетят камни, и через выбитую дверь к нам войдут крепкие матросы в сопровождении амбре из дурманящей смеси ароматов спирта и несвежих тельняшек. Я даже чувствовал босыми ногами холод слякотного снега, по которому меня ведут на расстрел. Мою легенду портил только ты, своим эмо-готическим видом и глупой болтовней. Вопросы, которые ты задавал мне, глядя сквозь слезинки, как больной на доктора, до сих пор ставят меня в тупик и заставляют чувствовать свою беспомощность. Когда я вспоминаю об этом, мне хочется взять твой юный образ, овить паутиной забытья и навсегда уложить в гроб с кусочком отравленного яблока во рту.
Мне доставляло удовольствие заботиться о тебе, подкидывать деньжат, баловать блинами собственного приготовления. Я никак не мог взять в толк, что ты ищешь, чего это тебя так штормит в самом начале твоего плаванья. А ты даже сам этого не знал, и спрашивал об этом у меня. А я не мог, а может, не хотел, становиться твоим гуру. Почему ты не попросил у Вождя, что бы он все объяснил?
Вождь, ты почему не просветил малого? Глядишь, тот бы проникнулся. Завербовал бы себе очередного сектанта, мычали бы вместе на санскрите. Тебя Вождь, мне не хватает больше всех, если честно. Благодаря тебе в нашей берлоге постоянно пахло сандалом, а на кухне даже в постно-картофельные периоды никогда не переводилось карри. Кстати я так и не понял, почему к тебе прикрепилась эта кличка. То ли потому, что ты был лысый и слегка картавил, то ли твой, навеянный Индией, образ проассоциировался у кого-то по пьяни с индейцами. Как бы то ни было, это прозвище въелось в тебя сильно, и твое имя Вадик я вспоминал, только достигая под твоим руководством нирваны.
Знаешь, ты был первым и единственным человеком в моей жизни настолько охваченным вопросами веры. Общение с тобой действительно было роскошью. Мне нравилось спорить с тобой о Нем. В детстве я был лишен религиозного воспитания. Для моей матери бог всегда оставался полуязыческим суеверием, чем-то вроде домового. Ему нужно было, что бы в доме изредка коптилась пламенем свечей древняя, оставшаяся еще от прабабушки, удивительной красоты икона, и что бы мы напоминали о своем существовании стандартными молитвами. Отец вообще был крещен довольно спорным образом. Он рассказывал, что в молодости, его однокашникам захотелось возыметь достаточно веский повод для того, что бы устроить очередную попойку. Не долго думая, решили подручными средствами крестить Яшку. Побрызгали водичкой и готово.
Было здорово гулять с тобой под всевидящим взором этого огромного циклопа левиафана, распростершего свои прекрасные крылья щупальца над бесстрашно идущей к нему в глотку толпой. Ты полушутя спрашивал, кокетливо теребя длинную ниточку бирюзы, весящую у тебя на шее, как можно быть уверенном в авторитете христианства, принимать всерьез всю эту ахинею про ангелов инквизиторов и соляные столбы, когда совсем рядом с крупнейшей святыней, через канал с галлюциногенным названием, находится два центральных филиала Содома и Гоморры. Я же в свою очередь пытался доказать тебе, что мешанину из основ буддизма, языческих мантр, и моды на все восточное ты совершенно зря считаешь убедительной системой мировоззрения. Она не выдерживала никакой критики. Да, я прекрасно понимаю, что ты прибегал к этому как к единственному пристанищу, где тебе не грозили страшным возмездием за твою греховную суть, но ведь это не самое главное в религии.
Моя формальная приверженность православию скорее вопрос генетики, чем убеждений. Мне приятен запах ладана, нежная суровость образов, треск свечей. Приходя в храм, я чувствую себя дома, душа взлетает под купола, хочется плакать и благодарить за все. Там я сильнее всего ощущаю, что меня любят таким, какой я есть и я нужен кому-то или для чего-то именно таким. Поэтому я никогда не пойму тебя, и буду аппетитно хрумкать яблоком червивого греха, пока зубы не выпадут, а там, перед тем как принять новое воплощение, на всякий случай покаюсь.
Мой бог, когда перестает быть всеобъемлющим абсолютом, вселенской мудростью, и не надолго отрывается от своего промысла, превращается в смех ребенка, щебет весенних стай, ласковый южный ветер, или в клевого чувака, такого как ты, с которым можно покурив, для расширения сознания, долго практиковать Тантру. Кстати, после этого, ему тоже иногда приходится ставить свечи, правда другие… Смех и грех. Да, иногда он ужасен, иногда он превращается в страшные вещи, творит то, с чем я не согласен, но это и заставляет меня быть собой, еще сильнее прижимать его к себе, когда он позволяет, еще жадней ловить его поцелуи, еще бережней стирать его цветастую рубашечку с восточным узором из фаллических огурчиков, еще сильнее любить и верить.
Раньше, когда его не оказывалось рядом, я шел к тебе, Женя. Я всегда знал, у тебя, мой благополучный, всегда будет занять мне денег, дури и секса. Я любил тебя смесью ненависти зависти и страха. Трудно понять? Мне тоже, особенно теперь, когда тебя нет рядом. Знаешь, твое хитрое чувство меры и мудрая расчетливость во всем, при тех возможностях, которые тебе представлялись твоим уверенным финансовым положением, заставляли меня нервничать. Настораживало уже лишь то, что вместо того, что бы жить отдельно, (ты ведь мог себе это позволить) ты предпочитал оставаться с нами в этом бардаке. Когда я спрашивал об этом, ты отшучивался тем, что просто влюблен в меня.
В твоей комнате всегда стоял какой-то странный химический запах. При каждом моем визите, ты улыбаясь угощал меня чем-нибудь, а потом, как бы между прочим, в нашей беседе завуалировано звучал твой вопрос о цели моей жизни, о самой заветной мечте. От твоего прищура, хищных ямочек, которые густели черными тенями на небритых щеках, когда ты оскаливался, у меня начинался тремор по всему телу. Я не отвечал тебе, потому что не знал, чего хочу больше всего на свете, а если бы и знал, не рискнул поделиться с тобой. Каждый раз, докуривая очередную стрельнутую у тебя самокрутку, я обещал себе, что это последний раз когда я у тебя одалживаюсь. Но искушение было велико. Иметь такого соседа как ты было очень удобно, а, кроме того, весело. Наши самые безумные ночи, наши самые разнузданные оргии проходили всегда под твоим правлением. Ты всегда умел нас всех раззадорить, вдохновить на очередные безумные подвиги, а главное своим веселым нравом и припасенным с вечера коньяком ты исцелял по утрам наши больные головы и отпускал все страшные грехи, совершенные на кануне. Это еще больше пугало меня, и в очередном пьяном угаре я в тайном трепете ждал, что вот-вот ты откроешь свое истинное лицо и сделаешь мне предложение, от которого я не смогу отказаться. Я восхищаюсь этим городом, ставшим для вас родным. Думаю, только здесь моя банальная паранойя могла принять такую поэтическую форму. Все в нем пропитано и дышит смрадом человеческого безумия. Все от кончика золотой иглы до загробного ветра в метро, так непередаваемо нежно ласкающего зеленые лица подземных путников.
Однажды я делал пересадку и почти споткнулся о лежащего навзничь с открытыми глазами человека. Пара милиционеров и еще кто-то стояли чуть по одаль, спокойно разговаривая, все же остальные спешили мимо. Это была первая мимолетная встреча с человеческой смертью в моей жизни, к тому моменту я уже был заражен этим городом, и она не произвела на меня большого впечатления. На этой станции я подозрительно часто замечал что-то подобное. Вот где мистика! Меня до сих пор волнует это, главным образом потому, что эта самая станция заклеймена именем каторжника отбывавшего ссылку в моем родном городе. Еще мальчиком я избегал возвращаться поздно домой по дороге мимо его памятника, неминуемо оказывающегося позади глядящим мне в спину. Его фигура застыла в яростном порыве движения вперед. Я боялся, что он погонится за мной. Это было до того жутко, что если, все-таки, приходилось идти именно этим путем, я прилагал все силы, чтобы не обернуться на него, иначе мне казалось я просто умру от разрыва сердца под его грозным взглядом.
Обожаю этот город, потому что здесь не получается бояться смерти как таковой. Ее занудная неотвратимость меркнет перед чарующими кружевами других мистических страхов.
Ах, да! Собственно говоря, чего я пишу вам. Вам Федя привет передает. Помните такого? С нами жил, типа натурал. Мы еще с вами поспорили, кто его первым оприходует. Он, Лелик, тебя отбил у тех быков, которые сломали твою челюсть. Помнишь? И еще с Вождем по шабашам трансцендентным ходил, когда тот боялся поздно ночью возвращаться. А Женька так вообще его в личные телохранители на точку брал. Он до сих пор иногда валяется в ванне, там, где мы его нашли мертвого от передозировки.
Что же вы так быстро разъехались после этого? Бросили меня совсем одного. Забегайте как-нибудь, и про водку не забудьте.
Ваш забубенный друг.



























Максу

Жизнь с тобой стала для меня страшным сном. Я не чувствую к тебе ничего. Даже боли нет, только желание забыть. Забыть твои мраморные скулы, шершавые впадины щек, вечно суженые зрачки антрацитовых глаз, узкие бесцветные губы, с которых с неторопливой грацией удава сползает твой завораживающий голос. Тяжело помнить все это, помнить, как я доверился тебя, несмотря на опасность, о которой скулила моя интуиция, когда мы впервые встретились.
Я сидел в одном из темных углов лабиринта, который представляло собой заведение с говорящим названием, радостно признававшем суть его постоянных обитателей. Мимо то и дело прошмыгивали голые мальчики, совсем с детскими телами, извиваясь в глупых позах, они страстными взглядами круглых глазок, совсем как чумазые беспризорники на вокзале, пытались выпросить милостыню. Вежливо отгоняя их, стараясь не поддаться жалости, цедя крепчайший кофе, я предвкушал очередную ночную вахту, к которой меня склонял страх столкнуться в пустой квартире с докучливым соседом, который все равно не дал бы мне заснуть. В сумерках, в тусклых лучах, отражающихся от темно красной обивки диванов, шептались и переглядывались, одинаково чарующие своей обманчивой прелестью, призраки-оборотни.
Что тебе помешало пройти мимо тогда? Почему ты целенаправленно подсел ко мне и заговорил, не сводя с меня зачарованного взгляда? Я тогда почти возомнил себя сказочным красавцем. Надо было вежливо отшить тебя, как это делают большинство людей, пугаясь навязчивых незнакомцев, а не давать тебе свой номер телефона. Получив его, ты растаял в дымных лестничных пролетах, так же внезапно как появился. Мне вдруг показалось, что произошедшее лишь плод моей фантазии, болезненная галлюцинация, что твой образ случайно сплелся в густом затхлом воздухе из возбуждающих аккордов, игривых вспышек слепящего света и смеси запахов мяты и алкоголя, лишь для того что бы растаять навсегда. Единственным доказательством твоего реального существования стало для меня воспоминание о маленькой сизой вене, что тихо пульсировала, выступив на твоем лбу, когда ты, улыбаясь, разговаривал со мной. Мне показалось, что эту ничтожную деталь не смог бы выдумать ни один обманщик, даже опьянение, даже безумство, даже я сам. Знаешь, там есть один закуток в этом клубе, на самом верху, круглое окно, из которого видно как зловеще плещется вода канала. На нем очень удобно сидеть, главным образом потому, что там есть место только для одного. Всю оставшуюся ночь я просидел там, думая об этой вене и стараясь не слышать саркастические, восхищенные, заигрывающие замечания проходящих мимо.
Ты позвонил на следующий день и зазвал гулять. Я был рад. Резвым безумством щенка, я бежал на это свидание как на первое в моей жизни, боясь поднять глаза на расцветающие в весеннем небе ампирные дворцы, казавшиеся воздушными призраками моих оживших надежд. Стоя на перекрестке, я щурил глаза, стараясь, во что бы то ни стало различить тебя в бушующей вокруг толпе. В своем черном пальто, шинельного кроя, с поднятым воротником ты как будто сошел со страниц книги по школьной программе, которой я уже не помню. Ты водил меня по тыльным улицам и потаенным перекресткам, чарующе запутывая до тех пор, пока мои колени в конец не озябли, а метро не закрылось. Дворцовое великолепие сменилось рублеными коробками желтых двух этажных домов. По пустынным, скудно освещенным улицам весенний ветер гнал сор. Тлеющие окна равнодушно взирали сквозь плотные занавеси на то, как я переставляю замерзшие ноги, стараясь быстрее проскальзывать мимо зияющих черных ртов парадных, редко прикрытых ветхими дверьми. Ты предложил переночевать у тебя, раз уж мы оказались так близко к твоему дому.
Когда за моей спиной, в замке огромной сталинской двери щелкнул ключ, я вздрогнул. В теплом мраке квартиры ты стал раздевать меня, принявшись шептать о том, как влюблен, и старые часы в прихожей поддакивали тебе своим веселым тиканьем. С невменяемостью маньяка ты пропускал мимо ушей мои банальные робкие просьбы не спешить и не делать преждевременных выводов. Разве можно было противостоять твоему напору?
Трое суток ты не выпускал меня из плена. Остатки рассудка быстро покинули меня, как и верная подруга бессонница. А как иначе, когда, пробуждаясь после сна в твоих объятьях, первое, что я видел -это твои радостно смеющиеся глаза, а первое, что слышал- это твое новое признание. На четвертый день ты убедил меня переехать к тебе. Ты обожал меня. Часами говорил со мной, постоянно целовал меня, готовил еду по моему желанию, называл мурзилкой, чистил мои ботинки, осторожно сбривал волоски вокруг моей попы, а потом после любви плакал от счастья, умоляя не покидать тебя. Ты помнишь это? Как мне было не поверить тебе? Возможно ли было не забыть все прежние уроки? Ты бы верил страшному сну, в котором тебя раздирают собаки, когда, проснувшись, оказался бы в нежных объятьях теплых рук? И сухие губы поцелуями стирают с твоего лба росинки пота, и заботливый шепот прогоняет глупый ужас, и в доме пахнет курицей с яблоками. Со временем все прошлое стало казаться глупым третьесортным фильмом, который не стоило даже смотреть.
Казалось, судьба решила рассчитаться по долгам за все проведенные мною в мрачном одиночестве валентиновы дни. Ее счет был точен. Не прошло и месяца. Как-то раз без объяснений ты ушел спать отдельно, на диван в гостиной. Отныне мы больше ни разу не делили постель. Ты сказал, что разлюбил меня. Тебя удивляло, что я не могу воспринять этот факт, как сам собой разумеющийся, и прошу объяснить почему. Ты просто отогнал меня как надоевшую собаку. Именно собакой я стал для тебя, домашним животным, о котором в меру заботятся, с которым иногда играют, и держат у себя, потому что на улицу выгнать жалко. Самое страшное, что я, стараясь изо всех сил понять и оправдать тебя, с каждым днем все сильнее привязывался к своему хозяину. При моих попытках поговорить с тобой, ты лишь бросал в меня полное ненависти «Все хорошо! Разве мы плохо живем?». И я повторял про себя это, когда выдраивал до зеркальности старый кофейник, когда выносил мусор, аккуратно связывая пакеты, когда поливал фиалки, обещающие вновь зацвести после зимнего отдыха. Мой разум отказывался верить в происходящее. Я не обижался, когда ты кричал на меня. Молча исчезал, когда ты совал денег, на то что бы я ушел из дома на ночь, потому что ты не хочешь меня видеть. Я беспрекословно подчинялся, когда ты заставлял меня бежать с работы чтобы успеть спрятать все следы моего пребывания в твоей квартире до прихода твоего отца, который то и дело внезапно заглядывал в гости.
Сейчас я осознаю, что жизнь с тобой была унизительна. Но тогда я не чувствовал этого. Я сам себя убеждал, что это неизбежные трудности, с которыми легко смериться, если не принимать глупости близко к сердцу. Мне казалось, что я поступаю мудро и по взрослому. Все было не так уж плохо. Ведь часто ты был заботлив. Каждый раз, когда у меня начинался приступ умопомрачительной мигрени, которая стала с тех пор моим верным спутником, ты оказывался рядом. Эта напасть до сих пор ест мой мозг, доводя до слез и паники. Молоточек начинает мерно стучать над левым ухом, увеличивая силу с каждым ударом, приближая минуты всепоглощающей боли, когда весь мир вокруг перестает существовать. Ты выбегал среди ночи в аптеку, а потом, гладя по голове, ты мог часами успокаивать меня, терпеливо сидя рядом на кровати пока я не усну.
За эту скупую нежность я был готов отдать тебе все, делать все как ты скажешь. Я считал, что поступаю верно, подчиняясь тебе, даже когда ты начал подстилать меня под своих друзей. Они платили тебе или ты делал это по доброте душевной? Я отлично помню, как это началось. Первым был тот слащавый, загорелый парень со здоровенной елдой. Кажется Паша. Он пришел в гости с тремя бутылками водки. Я хватил лишнего. Помню его плоские шутки и белозубую улыбку, и то, как он лезет своим поленом в меня, полумертвого от алкогольного отравления. Я даже закричать от боли не мог.
Утром с детским весельем ты показывал мне один за одним фотоснимки этого инцидента, смачно комментируя и нервно хихикая. Мне не было стыдно, я не чувствовал себя виноватым. Было пусто, все равно, лишь бы быть ближе к тебе. Понеслась череда размытых в хлыст дней. С трудом разбираю в памяти все происходившее. Помню, что всегда был пьян, наглость чужих людей, мерзкие прикосновения чужих рук, затхлую горечь чужой слюны. Помню, что каждый раз, перед тем как отдать меня на расправу ты подставлял мне под ноздри флакон с какой-то дрянью. От нее кружилась голова, и ноги становились ватными. Помню как, смеясь, ты впервые предложил им отфистовать меня, и у самого укуренного с бычьими глазами это получилось. Я совсем не помню боли, имен и лиц всех твоих гостей и от этого легче. Это почти повод для радости.
Для меня стало привычкой, проснувшись с утра в мокрой и грязной постели, с неизменным ощущением в заду, выпивать стакан коньяка. Когда ты выпроваживал меня из дома, я уже сам стал искать новых друзей для тебя. Знаешь почему?
Я не чувствовал себя несчастным или заблудшим. Ведь среди всего этого месива мелькала твоя улыбка, ради которой я приносил жертву, целиком отдавая свое тело во власть других людей. При этом мой дух оставался нетронутым и был верен только тебе.
Я так и не понял тебя, твоих перепадов настроения, твоих чувств ко мне, твоих желаний. Извини, но сейчас я считаю тебя душевно больным. Твое безумие целиком завладело мной и моей жизнью. Это надо прекратить. Я ухожу, и никогда больше не вернусь.
Я встретил одного человека. У него зеленые добрые глаза. Он высокий и красивый как ты. Он научил меня кататься на велосипеде. Он говорит, что любит меня. Я надеюсь, и это дает мне силы уйти. Я боюсь и поэтому еду очень далеко. Ненавижу этот город.
Я ни в чем тебя не виню. Прощай.




















Саше

Солнышко мое! Уже пять лет порываюсь написать тебе это письмо, с того самого дня, когда мы расстались. Суету оледенелого пирона заметала январская метель, помогая проводникам загонять пассажиров в вагоны. Сквозь глухонемое окно я в последний раз смотрел на тебя, в твои веселые глаза, выдававшие возбуждение предстоящим приключениям. Твои губы бились бабочкой о стекло в тщетной попытке сказать мне что-то на прощанье.
Прости меня, что не сдержался тогда и разревелся при всех. Конечно, я был очень рад за тебя до белоснежной зависти. Еще бы! Из лютой стужи ссыльного степного края, сквозь ядовитые шипы колючей проволоки ехидства озлобленных твоим отъездом знакомых, тебе предстоял путь к огромным, висящим дразняще близко, южным звездам европейского неба. Но, мне было ужасно обидно отпускать тебя, моего самого лучшего друга.
Как нам повезло с тобой, что мы встретились, жили в одном доме, ходили в одну школу! Правда? Нас всегда было не разлить водой. Помнишь, как, сидя на грязных ступенях, в загаженном подъезде, распив с тобой бутылку паленого винного напитка с загадочным названием «Шанс», я признался тебе, что я голубой? В воздухе на секунду зависло молчание, оборвавшееся твоим шумным выдохом дыма и одним лишь словом «Круто». А потом, было твое признание в том, что тебе давно хотелось иметь такого приятеля. Мы были словно созданы друг для друга. Было здорово находиться под твоей постоянной защитой от трусливых криков в спину во дворе, от стадных попыток одноклассников достать меня. Спасибо тебе. Век не забуду, как было приятно получать извинения, смотря на расписанные под Хохлому лица тех двух хмырей, из соседнего подъезда, так необдуманно назвавших меня при всех **есосом и педерастом. Отдельное спасибо твоему старшему брату.
Вспоминаю, как мы стояли на крыше. С высоты семнадцатого этажа, твой взгляд скользил по распластавшимся до самого горизонта обелискам высоток, ярко розовым в лучах рассвета, как твой вечный румянец на щеках, постоянно создававший иллюзию того, что ты под мухой. Сквозь ловкий прищур, усталых после ночи выпускного балла, красных век, «прекрасное далеко» подвергалось по мужски уверенному созерцанию. И этот мир, в котором для тебя было все схвачено, со смекалистым рвением опытной стриптизерши, готовился станцевать для тебя любой танец по твоему выбору. Он несся алым пламенем из-за горизонта к тебе на встречу, готовый на все. Как твоя первая девчонка, Танечка. Понимаешь, почему было страшно отпускать тебя?
Помнишь, сукин кот, как я материл тебя, когда выяснилось, что тобой заработан первый в жизни триппак? Я ужасно переживал. Тебе было стыдно идти в аптеку за антибиотиками, а я, если честно, чувствовал себя самым крутым, когда покупал их. Ведь я это делал для самого о**енного человека в мире, моего самого близкого друга. И мне было все равно, что подумает престарелый фармацевт в огромных очках.
Как мне было паршиво, когда я обгорел, заснув на пляже, до состояния членистоногой закуски к пиву! Спасибо, за твое ночное дежурство возле моего, буквально дымящегося тела, за вымазанные два пакета сметаны, за твое истошное «ОЛЕНЬ!!!» в мой адрес.
Все эти годы часто вспоминаю твой голос, читающий мне в слух странные книги, о вольной красоте пустынь, о завораживающих мистериях душ, о призрачных мирах, в которые так нестерпимо хотелось попасть. Летний сумрак был пропитан ароматом балконных цветов и дешевого курева без фильтра, которое я в тихую, таскал у моего батьки. И ни в какую не хотелось спать, гоня дремоту крепким чаем и музыкой, хрипящей из допотопного радиоприемника.
Я был счастлив, метя с тобой старыми джинсам улицы. Особенно нами был облюбован единственный в нашем городе настоящий проспект, благодаря хаотичности архитектуры которого, наш город в прошлом веке был упомянут пару раз в мировой прессе как сибирский Чикаго. С десятью рублями в кармане и пачкой примака мы чувствовали себя королями, проходя мимо дорогих магазинов и первых, появившихся в нашем городе бутиков. Рядом с тобой я чувствовал себя всемогущим и просто самым крутым. На нас заглядывались, забыв про свои отражения в витринах, разукрашенные первокурсницы, и сбивались со строевого ритма лысые солдатики. Проезжающие машины порой истерично гудели, а молоденькие милиционеры никогда не упускали возможности познакомиться поближе, с заигрывающей улыбкой, прося предъявить документы. «Усы, лапы и хвост! Вот мои документы!» взятое тобой на вооружение у советских классиков мультипликации, стало популярным выражением среди наших знакомых бычков. К сожалению не все из них понимали - что дозволено Юпитеру к ним не имеет никакого отношения. В самом деле, не могли же они каждый раз давать наши номера телефонов и тем самым разруливать ситуацию?
Помнишь, тот вечер, когда наш дружеский роман чуть не перешел из нежностей шуточных шлепков по задницам и театральных воздушных поцелуев в акт слегка хмельной любви на колючей жесткости ковра в съемной студенческой квартире, посреди молодого разгула наших сверстников. Твое спортивное подтянутое тело уже нависало надо мной, взгляд глаз цвета позолоченных листьев уже кусал мои губы, белое пятнышко старого шрама на загорелой груди было совсем близко ко мне… Я, наверное, долго бы соображал, откуда мне знакомо лицо этого дядьки, ворвавшегося в комнату обзывая всех проститутками и педерастами, если бы не твоя фраза «Папа, успокойся!» Виктор Васильевич умеет бить под дыхло. Это у вас семейное. Я до сих пор не знаю, кто из чуваков сдал нас, сказав твоим родителям, где мы гуляем. Вот была комедия, когда весь последующий день наши родители созванивались, и в интеллигентной ругани выясняли, кто на кого плохо влияет. Мои обвиняли тебя в том, что ты меня спаиваешь, а твои в ответ возмущались, что я таскаю тебя по развратным притонам. После этого родоки заперли тебя дома на целые сутки, а сами уехали на дачу. Ты звонишь мне и жалуешься, что у тебя даже ни одного бычка нигде не заныкано. Я тогда пошел к своим соседям, жившим над тобой, и на веревке спускал с их балкона на двенадцатом этаже сигареты тебе на седьмой. Ветер издевательски метал своими веселыми потоками пачку, не давая тебе поймать ее. Ты вытягиваешься с балкона, руками хватая воздух, рискуя сигануть на клумбу, усаженную махровыми бархатцами. Как я ненавидел эти казавшиеся убогими в своей пошлости цветы, которыми бездумно был усажен наш провинциальный город, до тех пор, пока не узнал, что тебе они нравятся, точнее не они, а их горьковатый, пряный аромат.
Мы были вместе каждый день, и ни разу не поругались, ни разу не поспорили, ни на час не устали друг от друга. Сейчас это кажется невозможным, как волнующая бесконечная песня, как не проходящее утро, обещающее вечное счастье солнечного дня.
Говоришь, там у тебя все удачно. Она красивая и конечно блондинка? Знаю, ты как истинный джентльмен предпочитаешь их. Кстати, я теперь темненький и волосы начали редеть, так что я стригусь почти под ноль. Страшно? Конечно, я изменился, но через сутки я буду обнимать тебя, так же как тогда. Я надеюсь на это. Билеты уже на руках, а визу еще не открыли. Тянут по непонятной причине. Сегодня последний шанс. Я стою в огромной очереди в посольство. Лучи недавно проснувшегося солнца еще не спасают меня от предрассветной прохлады. Не смотря на то, что я пришел сюда в шесть утра, я оказался девятым. Я пью энергетик из пол-литровой алюминиевой банки, чтобы не заснуть стоя. Всю ночь отмечал свое расставание с этим городом, с этой страной. Ребята, с которыми я гулял, наделали кучу отличных фотографий. На одной из них я, уходящий в даль по мосту, как бы на прощания разворачиваюсь и машу ладонью. Я сказал, что хочу сделать таких много и раздарить на память всем любимым мною людям, остающимся здесь. Кто-то пошутил, сказав, что проще будет арендовать баннер на главном проспекте. И ты знаешь, он прав. В этом городе нереально не любить, и еще более не реально этой любви оставаться платонической. Меня тут на днях, как в старые добрые времена, остановил мент, и в этот раз номером телефончика я не отделался. Пришлось реально отработать отсутствие у меня с собой паспорта, который уже месяц с лишним лежит за стенами неприступного здания, возле которого я стою. Я думал такое только в немецком кино бывает! Надо было видеть его похотливую ухмылку когда он, заведя меня в свою потайную коморку на станции метро, ища в моем рюкзаке что-нибудь запрещенное (чего по странному стечению обстоятельств со мной не оказалось), обнаружил сам за себя говорящий набор, состоящий из презервативов, смазки, клизмы и последнего номера единственного в России журнала без голых женщин. В общем, чудно время провели.
Этот распутный, ветреный балтийский воздух заражает, заставляя нестись во все тяжкие. А как иначе, когда с одной стороны на тебя наскакивают кони с железными яйцами, а с другой точеные атлетические боги, задрав кверху рельефные руки, грациозно изогнувшись, подставляют к твоему лицу свои каменные бедра, как будто в застывшем ожидании оральных ласк.
С одной стороны жалко уезжать отсюда, а с другой, я так всем этим пресытился. Вся эта подпольная разнузданность, неофициальная вседозволенность, плотская распущенность лишь бередит тоску по настоящей свободе духа. Не смотря на легкое либеральное недомогание нашего общества, на меня здесь еще долго найдется пара-тройка параграфов из морального и уголовного кодексов.
Гляжу на эту колонну людей уходящую в даль по грязной улице, на эти разлагающиеся трещинами штукатурки фасады, некогда величественных домов, слушаю истеричные крики и глупую брань в очереди, и меня так и подбивает закричать «Прощай, немытая Россия!». Только вот, боюсь сглазить. А еще, почему-то, всплывает из недр подсознания: «Он едет прочь, чтобы в заморской мути искать разврат, подстать своей порочной сути». При встрече напомни, откуда эта цитата.
Спасибо тебе. Было неудобно просить у тебя помощи, но я попал в переплет. В какой-то момент я перестал понимать, что происходит, перестал понимать сам себя. Спасибо за возможность вырваться отсюда, спасибо, за мое спасение. Знаешь, я только сейчас заметил, странное дело, я совершенно не чувствую лет прожитых без тебя. Кажется, все только начинается. Ну вот, подходит моя очередь, ну… к черту! в смысле с богом.
















Para Juanito

Меньше всего ожидал встретить тебя. До нашего знакомства как ты знаешь, я жил в тихом городке, где все зиждилось на размеренном туристическом бизнесе. И что меня надоумило взять все свои скудные сбережения и рвануть в большой город, в объятья к ней? Она не была столицей, и ей это шло, как идет независимой красотке не быть замужем. Нестесненная занудными узами, она может позволить себе все, что угодно. Даже принимать в свои знойные объятия безоговорочно компрометирующих гостей со всего мира, как в то лето. Все ее центральные улицы в безудержном карнавале танцевали радужными флагами. Со всех континентов в это царство модерна слетелись разноцветные любители спорта, а так же те, для кого любовь превратилась в спорт. В их глазах неистовый горел огонь свободы, так не похожий на пафосно-скучное пламя олимпийцев, побывавшее здесь в седом прошлом.
Но твои искрящиеся огоньки горели по-другому. До сих пор помню эти черно-карие драгоценные камни, блестящие радужной пеленой как душистая пена свежезаваренного кофе. Ты смотрел на меня как ребенок, впервые увидевший светящуюся огнями карусель с лошадками, верблюдами, и машинками. Я тогда подумал, что ты под чем-то очень тяжелым.
Как мне хотелось бы еще раз пережить ту ночь, когда мы, впервые встретившись, гуляли по этому королевству эльфов почти до полуночи, а потом ради смеха решили заглянуть в этот puticlub. Скромно удаленный от людного эпицентра, проулок романтично освещался кислотными лучами неоновой вывески. Притон с детски-ягодным названием позиционировался как секс-клуб. Я ни разу не посещал подобных мест, и мне было интересно. Все оказалось очаровательно. Мальчик на рецепшине, потупив глазки, спросил, понимаем ли мы, куда пришли. Я ответил, что конечно не понимаем, но это не меняет сути дела. Извиняющимся тоном парнишка сообщил, что сегодня особая вечеринка и вход только в нижнем белье. Хорошо, что там продавались отличные трусы моего размера. Видимо не я единственный, кто не любит лишних тряпок, и подобный инцидент уже имел место в этом, в конец меня заинтриговавшем, местечке. Пока я переодевался, ты смотрел на меня и только тихо выдыхал одно лишь слово «presioso». Мне тогда казалось, что ты просто посмеиваешься надо мной, и я чувствовал себя немного глупо. Почему в такие моменты, вместо того, что бы просто наслаждаться, я начинаю беспокоиться и ждать подвоха? Ну, да, конечно, я же русский, tengo cabesa cvadrada.
В темном лабиринте, со множеством комнаток, освещенных лишь экранами, на которых шло порно разной степени тяжести, ты ни на секунду не отпускал меня. Нас окружали крепкие мужские тела всех мастей, прикрытые лишь узкими плавками. Такое распутство я видел впервые в жизни. Некоторые объединясь в пары скрывались в кабинках. Другие, в томительных позах по стенам, выглядывали кого-то в проходящих. Особо отчаявшиеся стояли по углам, прилюдно предаваясь самоудовлетворению. Но большинство, бесцельно сновало в зад-перед, любопытно оглядываясь, подергивая обтянутыми ягодицами. После пары бокалов халявного шампанского, твои ладони, гладящие мой живот и поясницу, стали невыносимо тревожить. Близость твоего разгоряченного тела, твой запах холеного самца, твое «presioso», то и дело выдыхаемое мне в ухо, сделали свое дело. Желание становилось нестерпимым, непреодолимо навязчивым. Моя обновка подверглась боевому крещению. Нужно было выходить из ситуации, но мне не хотелось банальностей, вроде тесной кабинки с каким-нибудь старым фильмом о главном. Ты был, можно сказать первым. Поэтому я завлек тебя к стоящей в глубине этой клоаки клетке, в которой, запершись, мы впервые провозгласили о нашем союзе, перед богом и конечно людьми. Сдается, популярность мониторов на это время резко упала.
Помнишь, как после этого мы, хихикая и целуясь, пошли за добавкой дармового игристого? Я думаю, если бы зависть могла убивать, мы бы его так и не отведали. Было здорово, за бокалом разговаривать о всем подряд с незнакомыми людьми, отшучиваться когда кто-либо, узнав что я русский, спрашивал не спортсмен ли я, прибывший на захвативший город международный праздник. Когда кто-то поинтересовался, не состоим ли мы в браке, ты уверенно ответил, что будем. Не знаю, что меня больше опьянило, это твое нежданное заявление или ледяное вино, но вдруг нестерпимо захотелось танцевать, а еще съесть что-нибудь, очень вкусное и обязательно очень вредное для здоровья. Мне нравилось, что с тобой никогда не требовалось говорить о своих желаниях дважды, это действительно бесценно.
Помнишь, этих двух мальчиков инвалидов, которых мы захватили с собой за компанию? Ты думаешь такое возможно в той стране, откуда я приехал? Двое колясочников, после секс-клуба, где они катались по темному лабиринту на общих условиях, в одних трусах, идут ужинать с новыми друзьями, а потом так же, не задумываясь, направляются на одну из самых популярных гей дискотек города. При этом с каждым из них пропускают одного бесплатного спутника, а администратор лично извиняется за отсутствия подъемов-спусков для инвалидных кресел. Да мне на родине никто не поверит. Я только начал развлекаться, как оказалось, мальчикам пора на автобус, и что самое интересное один из них потерялся. Ты помнишь этот момент, Хуанито, por amor de dios i todos los santos? Я тебе расскажу, как я его искал. Обтанцевав вдоль и поперек все три забитых до потолков танцпола, заглянув, чиркая зажигалкой, в темную комнату, получив достойный ответ на мой озорной вопрос, не видел ли кто здесь мальчика инвалида, я обнаружил нашего ijo de puta в одном из потаенных углов, уже на половину снявшего какого-то скандинавского то ли пловца, то ли бегуна. Когда я отбуксировал его к нашему месту, ты стоял с опавшими плечами и смотрел, куда то в даль. Ты увидел меня и тихо сказал, что тебе кто-то нашептал, что я ушел с другим. Я смотрел в твои готовые хлынуть слезами глаза и не знал, то ли мне плакать, то ли смеяться.
Ты видно и в правду был сильно влюблен в меня. Помнишь, после проводов наших жизнерадостных паралитиков, мы двинулись дальше по бесконечных дискотекам? Это восхитительный город. Это голубой Эльдорадо! Одних ночных клубов для геев здесь столько, что не хватит жизни обойти их все. Но, главное что мы попытались. Всю ночь на пролет мы танцевали, только вместе, только друг для друга. У тебя особенно хорошо получалось ловить латинские ритмы. Казалось, ты выстукиваешь их своим гибким телом, завлекая меня в страсть своего обжигающего биения. Я тогда уже с легкость улавливал смысл слов, бивших вводящими в транс волнами из огромных динамиков. В ту ночь я в первые прочувствовал всю соль волнительной для каждой русской души мольбы. Полная ядерной энергии и космической запредельности, обработка знакомой с детства песни затмила осознание себя в потоке времени. Вдруг стало ясно, что мотив, который я все эти годы то и дело пытался насвистывать, не зная ни единого слова, всегда являлась музыкой моей души. А прекрасные, пробирающие до мурашек стихи, бешеным ритмом ударяющиеся по моим перепонкам, выражали мою самую сокровенную просьбу. Нахлынувшие ощущения разбудили во мне исконно русское чувство называемое нами чужеземным французским словом. Было забавно объяснять каждому новому бармену, что я хочу водки, только водки, без энергетика, без тоника, безо льда. Они смотрели на меня, как будто перед ними впервые исполняется смертельный номер.
Только утром, когда мы искали по всему городу свободное место, хоть в каком-нибудь отеле, я обратил внимание на то, какой ты красавец. Все-таки, гремучая смесь южных и северных кровей делает многих из вас безмерно очаровательными.
Спасибо, что подарил мне этот город, таким, каким он будет для меня всегда, полным любви и счастья. Я навсегда запомню эти три месяца, наши походы по роскошным саунам с темными парными, по голубым магазинчикам с очень красивой стильной одеждой, которой у меня никогда раньше не было, по восхитительным ресторанам, с безумно изысканной кухней.
Спасибо за мечты, которые рождались во мне, когда ты показывал фотографии своего дома в пригороде всемирной гей столицы. Своими рассказами, об опасностях этого города, безумной красоте и великолепии ты пробудил в моей душе заочную любовь к нему, и желание увидеть его своими глазами, перелетев океан. Ты клялся, что его атмосфера как будто создана специально для меня. И ты знаешь, я тебе верю до сих пор. Я намерен, когда-нибудь, убедиться в этом, пусть и без тебя, мой друг. Жаль, что я не буду сопровождать тебя в твоем путешествии на поезде через всю Россию, если ты все-таки решишься осуществить его. Так хотелось показать тебе суровый сибирский край, который ты заранее считал прекрасным и сказочно волшебным, только потому, что там прошло мое детство, полное грез.
Сейчас я сижу в квартире, которую ты помог снять мне. На улице осень начинает шуметь опадающими листьями. Из приоткрытого шкафа выглядывают белые штаны, которые я купил специально для поездки на край света, где сейчас должно быть безумствует сочным цветением весна. Помню, как я впервые увидел их в витрине и не смог не примерить. Ослепительно чистые, из поразительно легкого, похожего на шелк материала, они скользили причудливыми сборками по моим икрам, подымались замысловатыми швами по бедрам вверх, где уверенно и нежно, как твоя ладонь, держали в объятьях ширинки, на надежных грубоватых болтах, мое достоинство. Не стоило мне показываться тебе в них раньше времени.
Я не дождусь тебя. Возможно, ты самый лучший парень на свете, самый красивый и щедрый, самый страстный и преданный, самый умный и добрый, самый-самый. Но я всегда буду любить русского, как бы глупо это не было. Запутавшегося, с невыносимой душой, колеблющегося между отчаяньем и безумием, не гарантирующего мне ничего кроме неизбежных страданий. Потому, что я понимаю его, и мне кажется моя любовь нужнее ему, чем тебе. А моей душе труднее, а значит важнее любить его, чем тебя. Прости, если сможешь. И не ругай сильно русских. Ни все мы такие capues, как я.





















Моему Коле.

Горюшко мое, помнишь, как все началось? В тот день, я как обычно нырнул в метро, продолжая свой неприкаянный путь по Интернет- маячкам, по явкам на незнакомые квартиры, по ладоням незнакомых рук. Подземный ветер забирался мне под одежду, суша мою кожу, взмокшую под томительной, слишком тесной для разгара солнечного весеннего дня, теплотой. В рюкзаке за плечами лежал полный джентльменский набор путешественника по чужим судьбам. Спускаясь на платформу, я успел увидеть, как поезда одновременно разлетались в разные стороны, стуча об гулкие стены темноты пещер. Задержав дыхание, я торопливо пустил им вдогонку свое желание. На миг опустевшая каменная зала вновь наполнилась потоком обитателей муравейника, заткнувшими уши персональными децибелами, спрятавшими глаза под серыми зеркалами забрал, скрывшими кисти под защитой хирургической брезгливости. Ударив по лицу пологом неповторимого технического запаха, скрипичным визгом у моих ног замер очередной состав. Грохотом одновременно распахнувшихся гробов раскрылись равнодушные двери. Я летел в никуда, шатаясь от тряски, от остановке к остановке, от толчка к толчку, от удара к удару, пока из стихийной игры очередной станции, из случайностей серого потока, не появился ты.
Ты встал напротив. Сквозь огромные стекла солнечно-желтых стрекозиных глаз ты взглянул на меня. Электрический холодный свет моргнул. Вагон тяжело ударился, несясь в неизвестность. Я разглядывал тебя, словно созданного по канонам русской иконописи и улыбался. Аномально длинный, почти болезненно тощий, лысый, с высоким узким лбом, с тонкими вытянутыми пальцами, с высокими широкими плечами, в торопливо летней одежде. Боясь поверить приметам, я вздрогнул от осознания того, что ты тоже смотришь на меня, а уголки твоих тонких губ, так же робко тянутся вверх, как все твое по мужски хрупкое тело.
Было немыслимо расстаться с тобой взглядом. Страшно было броситься к тебе прямо там. Пряча под все той же анонимной улыбкой, зажатый зубами язык, я сел на свободное место, с внутренним криком перемещая свой взгляд на свободное сидение напротив. За следующие секунды, показавшиеся мне часами, я успел вспомнить бесконечный легион всех, кто мог помочь мне. Не знаю, кто из них меня услышал, но твои глаза снова оказались напротив вместе с улыбкой ставшей на долю миллиметра смелее.
Эта поездка была самой страшной в моей жизни. Если бы ты вдруг встал и вышел, я не смог бы сделать ничего. Я бы остался сидеть в уносящем меня вагоне, изо всех сил стараясь забыть свою трусость. Отчаянным матерным воем в окне за твоей спиной пролетели медные буквы моей станции, на которой осталась другая, неизвестная мне судьба. Не дыша, я молился перед твоим образом, ожидая как апокалипсиса конца этой ветки, ведя в уме обратный отсчет трескучим напоминаниям об опасности. Вот предпоследняя остановка, и я выдыхаю. Все, теперь мы неминуемо выйдем вместе, из этого доходного дома людских встреч и расставаний. Отступивший на мгновение, страх вновь сжал ком в горле вопросом что дальше?
Ты стоишь рядом, перед дверями, готовыми распахнуться в неизбежность. Я смотрю на тебя, готовый схватить за рукав, пытаясь удержать. Стоп. Платформа. Все как в мутном сне. Осторожно бредем наверх, к неизвестности, шагая в ногу, почти касаясь плечами. Боже, как страшно!!! Не молюсь ни о чем, кроме смерти. Сейчас, здесь, на этом граните, с улыбкой на губах, счастливым. Не надо продолжения! Готово! Все!
Замерли. Подземный перекресток предлагает слишком много вариантов для нас двоих. Стараясь унять дрожь в пальцах, ищу сигареты. Пачка норовит выскользнуть из мокрых ладоней. Первая спички ломается. Вторая взрывается, обжигая пальцы. Больно! Почему мои страдания не прикатились там, в шуме улетающих вагонов?
«А я не курю», – тихо сказал ты. Запал, и я втягиваю дым, раздувая легкие как при последнем в жизни вдохе. «Хорошо», –выдыхаю я. Вот она, первая в жизни сигарета, которая, казалось никогда не повторится. Непривычная парализующая горечь на языке, едкое жжение внутри, кружение мира вокруг и легкая сладостная тошнота. Как было бы глупо закончить все там внизу.
Я не помню, о чем мы говорили потом. Не помню, как узнал твое имя, колкими шипами обнявшее мой мир и удерживающее его от распада до их пор. Я не помню, как мы обменялись телефонами и как расстались. Я стоял на незнакомой окраине города и жадно тянул черный, густой как весенние сумерки, хмель бывший не в состоянии меня опьянить еще сильнее, чем ты. Всю ночь я шел куда-то, интригуя случайных, внимательных в своем любопытстве встречных влажными щеками от трясучей радости, и пугая зазевавшихся приступами смеха, от то и дело наступающего ужаса тебя не встретить больше.
Как было томительно прекрасно, последующие дни, ждать твоего звонка, искать в телефоне твое имя, и, в последний момент, вместо того, что бы позвонить, откладывать его в сторону и хвататься за курево, долго сочинять незамысловатые, ни к чему не обязывающие сообщения, а потом удалять их, так и не рискнув отправить. И вот, в то утро, осмелев от алкоголя, долго смотря на твой номер, казавшийся мистическим заклинанием из цифр, я, наконец, почти нажал на кнопку вызова, как вдруг, трубка заметалась в моих ладонях, перепугав меня такой привычной мелодией звонка. На расцарапанном экране высветилось «Коля».
Для меня стало привычкой, дрожа в ознобе, бежать на твой зов, и стараться не думать о тебе, когда мы были врозь. Это было сложно, не цепляться непослушными мыслями за то, как ты называл меня маленьким принцем, за то, как парируя в нашей схватке цитатами, я робко напоминал про то, что ты рискуешь оказаться в ответе за меня, чего я стал жаждать и страшиться. Я кричал тебе об этом в немой беседе наших взглядов, когда пред тем, как отпустить друг друга по разным линиям, мы каждый раз подолгу стояли лицом к лицу на перепутье, и ловили легчайшие движения наших ресниц бровей и губ. Мне казалось, ты молча поешь мне прощальную песнь, то ли грустную от горечи разлуки, то ли полную радостных надежд на новую встречу.
Узнавая тебя все ближе, я стал, словно захватывающий роман, читать твою жизнь. Это был тот редкий случай, когда книгу интересно читать, начиная с середины в сторону начала при этом, зная, что вторая часть не написана и я рискую никогда не узнать финала. Было неприятно слышать, что ты живешь со своим бывшим парнем, при этом из-за банального отсутствия квадратных метров, вынужден делить полутороспальную постель с ним и его новым другом. Моя испорченность и глупость начали было будить во мне ревность, но это быстро прошло. Помню, когда я впервые оказался в этой коммунальной конуре, которую и квартирой-то назвать нельзя, мне до отчаянного хруста в зубах захотелось забрать тебя подальше от этого города, этих пренебрежительно вежливых людей, этой мерзкой старухи соседки, постоянно раздражающе гнусаво возмущающуюся по каждому бытовому поводу. Ты казался мне ангелом, заточенным в самую настоящую преисподнюю. Когда мы сидели на тесной кухни и твои сожители, не имея другой темы для разговора, стали при нас обсуждать тебя, твою фигуру, твою одежду, твою личную жизнь, мне захотелось поотрывать их гнилые языки и отдать на съеденье кошкам, зассавшим всю квартиру. А потом, увести тебя навсегда из этой сточной канавы. Но я был всего лишь бессильным гостем самого опального жильца. Я видел как ты молчаливо, чуть ли не плача, страдаешь в этот момент, как тебе не ловко передо мной. Поэтому, я стал, не отрываясь смотреть тебе в глаза, стараясь без слов сказать, что это все глупости, что тебе не стоит слушать этот бред, что ты для меня самый красивый и желанный, самый необыкновенный и единственный. Ты понял меня тогда и тихо заулыбался.
Ты рассказывал мне, как в этой самой кухне, на вечно грязном столе долго благоухали нарциссы, первоцветы подаренные мной. Знаешь, я совершенно случайно купил их за копейки, у седого-седого деда с маслянистыми как чернозем руками. Он почему-то решил, что я иду на кладбище, чем сильно развеселил меня. Я вытряхнул из карманов последнюю мелочь и забрал у него все его букетики, заботливо перевязанные почти сгнившими грязно голубыми нитками. Оставив за плечами последний приют совершенно незнакомых мне людей, всю дорогу к тебе я раздаривал эти прозрачные бутоны встречным прохожим. Некоторые пугались, стараясь быстрее пройти мимо, другие настораживались, интересуясь какой сегодня праздник, третьи сухо благодарили, принимая подарок, но все начинали улыбаться, а одна дама, показавшаяся мне особенно строгой, чуть было не расплакалась прямо посреди улицы. Я собрал все эмоции в один пучок, подаренный тебе, наверно, поэтому они так долго не вяли и радовали тебя каждый день, мой обездоленный.
Нет, я не мог оскорбить тебя жалостью. Я чувствовал в тебе силу и смелость, которой не было у меня, поэтому, если мне и было кого-то жаль, так это себя, за свою беспомощность и никчемность. Ты знаешь, в какой ситуации тогда был я. Хватало собственных проблем, и надо было разобраться сначала с ним, что было не просто. И вместо того, чтобы что- то предпринять, я предпочитал просто пить от звонка до звонка. Скажи мне, мой друг, как можно было влюбиться в такого слабака, как можно было держать его за руку, ведя сквозь толпы центрального проспекта, как можно было целовать на людных перекрестках, заставляя вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до твоих губ?
Помнишь ту художественную галерею, куда мы заглянули не столько из интереса к искусству, сколько с желанием отогреть озябшие от неожиданной весенней прохлады звенящих улиц наши сомкнутые пальцы? Мы поднялись на самый верх, где очаровательная девушка, поприветствовав нас, рассказала что здесь, на мансардном этаже, собираются открыть наступающим летом кафе, расставив столики прямо на открытом балконе. Она посоветовала выйти на него и оценить открывающийся вид на бесконечно прекрасные крыши. Мы тогда приняли ее предложение, и потом долго стояли под открытым небом, на щебечущей высоте птичьих гнезд, обнявшись и взахлеб целуясь, забыв про то, что мы в гостях. Знаешь, потом, в жаре июля я был там, без тебя. Мягкие подушки чистых красочных тонов на прогретых солнцем деревянных сиденьях, чарующий запах цветов, горящих буйством лиловых пятен из глиняных горшков, превосходное, красное вино в стеклянных бутонах бокалов, все было чудесно. Я тогда разглядывал наш дворик, где ты признался мне, теребил в руках паспорт со свежевклеенной визой, и думал о том, что будь я посмелее, я бы пригласил тебя сюда, и предложил бы никогда не расставаться, вместо того, что бы бежать черт знает куда. Я боялся не за свое финансовое благополучие, и даже не за свое физическое здоровье. Мне было страшно в очередной раз обмануться. Я не доверял больше этому сумасшедшему городу, и все его обитатели, вызывали во мне опасение, ты знаешь почему.
У меня навсегда останется трепет перед этим ожившим некрополем, перед этим королевством кривых зеркал, где нельзя верить даже самому себе. Чтобы не сгинуть в мириадах теней, через этот таинственный край можно проходить лишь на вылет, чужестранным путником, ни в коем случае не оглядываясь. Иначе, есть риск навсегда застыть мрамором под тенью ниши в какой-нибудь блистательной стене одного из великолепнейших дворцов. Как тот, в который ты зазвал меня на выставку эпатирующих фотографий двух французских морячков. До сих пор не понимаю, что ты такого находишь в их творчестве. Постановочное, блистательное, восковое позерство, от которого меня, если честно, тошнит. Даже в твоих рабочих, ремесленных фотографиях я вижу больше красоты и чувств. Да и потом, у нас же должен быть хоть какой-то повод для споров. Хотя, если бы я был более внимателен, может, я и проникся бы, но ты просто не дал мне возможности. Помнишь? Только я пытался рассмотреть что-либо, ты тихо подкрадывался ко мне и в шушукающейся музейной тишине, принимался кусать меня за ухо, а потом, кошачьими шагами отбегал в другой угол. Каждый раз, как бы случайно, оказываясь совсем близко, ты успевал лизнуть своим шаловливым языком мои десны. Я краснел, как гимназистка на морозе, но мне почему-то совершенно не было стыдно.
Удивительно, мы все время, находясь на людях, вели себя по детски неприлично, и никто даже не бросил в нас косым взглядом. Мы как будто сливались с этой отчаянной северной весной в ее непристойности. Странная штука, суровые бабушки смотрительницы становились приветливыми. Официанты в кафе делали скидку и передавали сдачу. Суровые мужчины охранники смотрели на нас с доброжелательной грустной завистью. А помнишь того свидетеля Иеговы? Когда он подошел к нам, мы любовались прекрасными изгибами колоннад, крыльями укрывающих спасительной любовью сынов земли, под всепрощающим отеческим взором. Потом ты пошутил, что надо быть слепым фанатиком, что бы радостно-вдохновенно всучать эту пропаганду прямо перед входом в христианский храм, да еще двум парням держащимся за руки.
Когда культурная программа дня подошла к концу, мы спрятались ото всех в безлюдном, залитом чистейшими золотыми лучами, дворике. Мимо прошел чумазый бомж, улыбающийся долгожданному теплу. Ветерок надувал в голову в вышей степени плотско-страстный мотив осатаневшего апреля. Созревшее желание грозило обрушиться, ломая под своим весом, налившимся соком вожделений хрупкие ветви моего благоразумия. Хотелось первого раза, нашего первого раза. Ты смотрел на меня и все прекрасно понимал. Сидя, поджав колени, в пол оборота ко мне, ты стал смотреть куда-то в даль. Мне показалась, что я тебя теряю, я струхнул. Чтобы нарушить тишину я завел спор о выставке. Зная, что ты в восторге от увиденного, я стал напропалую критиковать французов, стараясь спровоцировать тебя на схватку. Выслушав мои отчаянные выпады, ты спросил, помню ли я работу, которая, кажется, называется «признание». Там крупным планом взят парень, с огромными глазами полными острой боли. Его лоб, щеки, шея, обнаженные плечи, все покрыто влажным блеском немыслимого эмоционального напряжения, так словно он ждет смертельного удара. Видишь, я до сих пор ее отлично помню. Закончив эпиграф, ты рассказал мне, что пару лет назад, ты и твой бывший заработали этот вирус.
Глупый, ты зря боялся. Я тогда сказал тебе, что безусловно досадный факт твоей биографии, для меня не меняет ровным счетом ничего. И ты знаешь, я не соврал. Я захотел тебя еще сильнее, мое счастье, мой двух метровый малыш. Еще четче захотелось стать твоим защитником, твоим рыцарем, без страха и упрека. Какая я все-таки тряпка, что бросил тебя тогда. Я во всех смыслах этого слова педераст, а не мужик.
Ты был так рад, услышав мой ответ. Набежавшие на твой хмурый лобик тучки растаяли каплями слепого дождика, едва успевшего начать литься из твоих зеленых как молодые побеги глазок. Так началась моя жизнь, моя настоящая жизнь. Мы не пропускали ни одного закоулка, ни одного потаенного местечка на нашем пути. Любые кусты становились для нас будуаром, как тогда, в первый раз под каплями теплого как парное молоко ливня, предвестника сезона светлых бессонниц. Прогретая солнцем жесть крыш, прогибаясь под ударами наших тел, стала нам брачным ложем. В опасно свежие для здоровья дни мы любили друг друга в укрытии пыльных темных чердаков. В воздухе, разрезанном пробивающимися сквозь щели лучами, то и дело раздавалось биение крыльев птиц, растревоженных нашими неосторожно шумными вздохами. Во время передышек, когда мы просто тихонько сидели рядом и молчали, пернатые свидетели нашего венчания принимались одобрительно ворковать, словно от горечи требуя продолжения. В один из таких моментов, ты попросил меня полностью раздеться, помнишь? И стал ловить меня в объектив огромной фотокамеры, с которой ты никогда не расставался по зову профессии. Ты попросил меня расслабиться и просто быть собой. Сейчас я смотрю на эти снимки и вижу худенького, совсем еще мальчика, с наивным и трогательным взглядом, неожиданно красивого и нуждающегося в защите ребенка. Неужели ты и вправду видел меня таким? Если это так, то мне понятно, почему ты любил меня, зная, что я вовсе не самый храбрый и сильный в мире паренек.
Это большой вопрос, чьи доспехи сияли тогда сильнее в лучах негасимого солнца. Ведь это ты бегал за мной старавшемся удержаться в седле, держа за задницу и объясняя на русском-матерном, что нужно делать, чтобы не потерять равновесие. Не смотря на всю твою заботу, я в тот день все-таки ободрал голень об педаль. Я до сих пор любуюсь оставшимся на всю жизнь красивым ровным шрамом. Пока ты возился со мной, сидя на скамеечке, улыбаясь, на нас смотрела милейшая старушка. Когда мы сели рядом чтобы передохнуть, она завела разговор о том, как замечательно, что велосипеды снова вошли в моду. Я не мог не согласиться с ней, смотря на желтый диск, катящийся к горизонту, неумолимо стачивая один из счастливейших дней моей жизни. Спасибо тебе, что научил меня на нем ездить. Этого даже у моего папы не получилось. Он до сих пор считает меня дефективным в этом плане. Видимо действительно мы всю жизнь ищем то, чего нам не хватало в детстве. Как те простые и теплые слова, которые мы постоянно говорили друг другу. Ты самый красивый. - Нет, ты самый красивый. - Нет, ты самый красивый .-НЕТ! ТЫ САМЫЙ КРАСИВЫЙ! Не спорь со мной. - Хорошо, не буду. Тебе видней, ведь ты у меня самый умный. Помнишь?
Нам не хватает детской доверчивости и родительской заботы. Общество вычеканивает из наших стеснения и страха мелочь глупых повседневные привычек, так о многом говорящих. Вспоминаю, как тогда мы спрятались по малую нужду в темный закоулок. Я попросил тебя отвернуться. Ты спросил почему. Я ответил, что стесняюсь и не могу при посторонних. Ты усмехнулся, и возразил, что, во-первых, ты не посторонний, а во-вторых, намерен навсегда отучить меня от этой девичьей скромности. Расстегнув мою ширинку, достав его, ты стал направлять струю, а затем, как положено, стряхнув последние капли, попытался уложить его на место, но было уже поздно.
Твоя забота обо мне порой оборачивалась против тебя. Ты очень сильно перепугался, когда как-то раз, нас предательски подвел резиновый друг. Я даже не успел осознать, что произошло, когда ты тащил меня в ванну промывать каким-то раствором с ужасно заковыристым названием. Хорошо, что это произошло, когда мы любились в квартире, а не на открытом воздухе как обычно, иначе я не знаю, что бы с тобой было. Ты даже пару раз прикрикнул на меня, когда я тормозил, путаясь в незнакомой ситуации. Прости меня, что заставил тебя переживать по пустякам. Я должен был щадить тебя, и всячески оберегать, прости меня.
С каждым днем проведенным с тобой, я все острее осознавал, что играю в заранее проигранную игру. Я надеюсь на твое понимание. Ты знаешь в деталях, о моей второй параллельной жизни, где не было тебя. Так сложилось, что я не мог прекратить ее, не расставшись с тобой. Хотя, мог, конечно, мог. Но бросить все и трусливо бежать на сказочный юг, продлив подходящее к концу северное лето, было проще. Так же как было проще напиваться каждый день до чертей, в место того, что бы искать работу. Легче было трахаться со всеми подряд, чем хотя бы просмотреть объявления о сдаче комнат. Сказать тебе, что уезжаю далеко-далеко было мене обременительно, чем признаться что люблю, и хочу быть с тобой, и хотя бы узнать твое мнение по этому поводу, прежде, чем бежать поджав хвост. О чем я говорю! О каком понимании с твоей стороны может идти речь, когда сейчас я сам себя презираю?
Почему ты не удержал меня тогда? Зачем отпустил от себя? Неужели потому что разочаровался во мне? Должно быть паршиво, неожиданно наткнувшийся в деревенском сортире на роман в стихах, зачитаться им, уйдя в чарующее марево поэтики, и в место развязки обнаружить, что его последние выдранные страницы уже кем-то использованы. Вот уже пол года ты не отвечаешь на мои письма, и твой аппарат для меня не доступен. Я уже не надеюсь на продолжение нашей истории. Думаю, ты тоже. Неужели я прав?

P.S. – Конечно нет. Если бы ты разочаровался во мне, то не лежал бы сейчас в моей постели, досматривая последние сны, и средиземноморское солнце не целовало бы своими лучами твои пяточки, соблазнительно торчащие из-под одеяла. Иначе, ты бы не нашел сил покинуть так любимый тобой каменный город, и взяв на последние деньги билет в одну сторону, сделав мне один единственный, предупредительный звонок, не оказался бы волшебным образом рядом. Ну, как не начать писать книгу после этого?
Понятия не имею, что мы будем делать дальше, чем будем платить за квартиру в следующем месяце, но я уверен в том, что со мной рядом самый главный человек в моей жизни и я сделаю все, что бы не потерять его. Мне радостно и не страшно как никогда. Кстати, почему какое-то там солнце целует твои пяточки? Это исключительно мое право. Пойду, разберусь с этим.



























Послесловие

Благодарю тебя, друг мой, за то, что ты нашел в себе силы исполнить мою просьбу и дочитать это повествование до конца, точнее до середины. Я ценю это. Найти благодарного адресата в наше время намного трудней, чем вдохновленного автора. Смею предположить, что если ты так далеко зашел в своей выдержке, в тебе возникшими вопросами пробудилось любопытство. Подозреваю, что тебе интересно знать, насколько, то, что ты прочел, является правдой. Смею надеяться, что твою фантазию бередят мысли о том, что я мог утаить от тебя. Но, самое важное, я уверен, что тебе не дает покое дальнейшая судьба главных героев моей истории. Ты жаждешь ответов, мой хитрый лисенок. Поэтому, я открою тебе одну тайну. Эти финальные строки, так же являются предисловие для второй части автобиографического романа-исповеди с главным признанием.

 



Последние комментарии

Эмма
Это похоже на то, как если бы человек в кромешной тьме всю жизнь с...


Dreamer
Про огромное количество энергии, по-моему, явный перегиб... Жизнь долбит, и не зря, наверное.Заслужили... С...



...


Эмма
"Почти все люди от природы склонны к здравому оптимизму. Возможно. именно поэтому человечество и...


"Почти все люди от природы склонны к здравому оптимизму. Возможно. именно поэтому человечество и выжило....


Такая ... ванильная история... Мой жизненный опыт цинично ухмыляется ...


Вот соглашусь здесь с Эммой! Трагедия - это крах, конец если не жизни, то уклада...


Довольно интересно.Похоже на сценарий голливудского фильма с хорошим концом. Но меня привлекает не это, а...


Стих не трагический, а скорее жалостливый. Для трагедии нужна борьба с внешними трудностями и потом...


Ау, фантазеры! Приглашаю реанимировать и развить тему ...


Самый разумный способ реагирования на троллей - это молчание и игнор здесь в сети. Вступать...


Уважаемый! Любите заниматься провокациями, троллингом - это Ваши проблемы. Культурный, грамотный, воспитанный человек не будет...


Холод
12.04.2019 09:44
Dreamer12
Стих о природе? Но почему же так страшно... ...


Фетисова Светлана
Щёлкнул замком входной двери и... "Слабак, трус, предатель" - это то, что он прочёл...


Держусь, не падаю, не плачу. Дав шанс себе в который раз
Увидеть солнца луч прекрасный. Зацепили...


Пример:   луна  чувство  любовь