328 

Сон-сказка, сон-мечта, сон-волшебство. Сотканный из бесконечной, наполненной ответным чувством, близости с той, чей образ был ему так дорог, он всю ночь купал в себе его. Укутывал  в невидимый шелк иллюзии столь желанной, что после пробуждения Лорэн еще долгое время лежал неподвижно, пытаясь вернуться в неё еще хотя бы на пару мгновений. Увы, тщетно: окатив на прощание волной нежности и сожаления, сон покинул его изласканное за ночь сознание. И осталась лишь привычная безликая темнота опущенных век и острое ранящее собой понимание того, что все это было не в реальности…

Лорэн нехотя открыл глаза и повернул голову к окну.

За паутиной витражного узора занимался новый день. Было, должно быть, около семи часов утра, и неуютный предрассветный сумрак окутывал остывшую за ночь комнату, прикасался холодными равнодушными пальцами стылого воздуха к его обнаженной коже. Но Лорэн пока не чувствовал всего этого, он был еще во власти ночных грез, безотчетно цепляясь за их истаивающий шлейф еще не вполне очнувшимся разумом.

Ему снова приснилась Доминика. Но впервые во сне он видел рядом с ней и себя. И весь сон они были вместе: она то улыбалась ему, то касалась, то позволяла обнять себя и клала голову ему на плечо, то танцевала с ним в каком-то огромной круглом и пустом зале. Дарила все то, о чем просило его сердце со дня ее отъезда. Поэтому впервые за этот месяц Лорэн пожалел о том, что ночь прошла, хотя с того дня, как Доминика покинула его замок, естественная потребность во сне стала для него сущим наказанием. И он всячески боролся с ней, доводя себя до чувства крайней усталости. Только тогда он нехотя шел к себе в спальню, где его ждала очередная тяжелая ночь, состоящая из клочков серых сновидений, упрямых мыслей о запретном и кошмаров. И хотя ему всегда снилась Доминика, сны эти были не о ней, а о нем. В них Лорэн все-время видел белокурую красавицу, образ которой отталкивал холодом равнодушия, ускользал и отдалялся, превращаясь в кусочек тумана по тьме, стоило ему только попытаться «приблизиться» к нему. Бывали, конечно, и ночи безликие. Без сна. Когда Лорэн все-таки сдавался, уставая от безуспешных попыток запереть чувства на замок напускного равнодушия, утопить их в монотонной череде будней. И вот в такие ночи все они разом поднимались из черной глубины насильственного забвения, и лишали его сна. Тогда он мог пролежать до утра, не сомкнув глаз, или простоять у окна, глядя в пустоту зимнего ночного неба, или, одевшись, спускаться в конюшни и седлать своего верного скакуна Аякса, а потом до рассвета носиться на нем по ночной темноте окрестных троп и ущелий, отдавая себя злому холодному ветру, скорости и опасности заблудиться. Правда, к последнему средству от тоски Лорэн прибегал не часто. Ему не нравилось рисковать здоровьем безотказного животного, любящего его и потом покорно сносившему подобные прогулки.

Так проходила теперь его ночи. И самое не приятное было в том, что Лорэн не знал, станет ли ему легче с течением времени. Он никогда ни в кого не влюблялся до этого. Год он любовался Доминикой издалека, так, как любуются картиной или другим произведением искусства. Лишь иногда он позволял себе воображать их встречу, но не часто. Лорэн чувствовал, что увлекаться подобными мечтами ему не стоит, что они могут укрепить в сердце те ростки непозволительного чувства, которые, по-хорошему, надо бы как-то вырвать с корнем. Ради себя. Откуда ему было знать, что когда эта встреча действительно состоится, когда Доминика заговорит с ним, когда он прикоснется к ее телу, когда поцелует её – эти ростки за ничтожное время окрепнут так, что потеснят даже чувство стыда и страха. Что жизнь его изменится до неузнаваемости, внешне оставаясь прежней. Что сам он изменится. Откуда ему было знать, что память, усыпанная ярким конфетти из разговоров, улыбок, смеха и шуток Доминики, будет теперь время от времени, вздрагивать этим разноцветным облаком, переливаться им и будить его. Будить в нем непрестанно чувства и желания, все то, что было предано Лорэном забвению на многие годы из-за его уродства и дурной славы. Будет лишать покоя, уговаривать сердце биться быстрее, а рассудок помалкивать и теряться от внезапно попавшего в его распоряжения невиданного никогда прежде богатства – драгоценного бисера воспоминаний, который теперь можно кропотливо перебирать, складывать в узоры, любуясь им снова и снова.

Но когда первый приступ бездумного опьянения этой новизной миновал, на смену пришла тоска и растерянность. И тоска эта была новой, не испытанной Лорэном раньше. Она была совсем не похожа на то привычное печальное и тихое монотонное смирение со своей судьбой, которым он изо дня в день разбавлял горькое вино своей жизни, словно водой, делая его более сносным на вкус. Нет, новая тоска была не такой. Прятавшаяся до поры под маской приятного воспоминания о красивой девушке, она быстро стала овладевать его не опытным в делах любви сердцем, с каждым днем всё больнее покалывая его стремлением вновь увидеть ту, от общества которой он избавился самолично, усадив в собственную карету и отправив домой. Навсегда, не прося ни о письмах, ни о повторном визите. Даже не желая в тот момент всего этого, думая лишь о том, чтобы вернуть себе привычный покой, одиночество и серое, но безболезненное бытие.

И вот Лорэн осознал, что вернуть это всё он больше не может. Пытается, но всё напрасно. Однако, он все же смог и тут уговорить себя потерпеть и подождать, понадеявшись на то, что охваченная новой тоской душа, все-таки, пометавшись, со временем снова осядет на свое привычное дно, словно потревоженная порывом ветра придорожная пыль. И, успокоив себя таким образом, Лорэен какое-то время пытался не обращать на свое состояние внимания, занимаясь обычными делами. Но вскоре ему стали сниться те самые сны, после которых тоска становилась острей, и порой просто невыносимой. И он был вынужден признать, что те ростки чувства, которые он до встрече с Доминикой так легко сдерживал, разрослись как-то чудовищно быстро, оплели собой его сердце и теперь то душили его, то нежили в своих объятьях. И что пока он думал, что возвращает себе свой душевный покой, он терял его. И потерял, наконец. И теперь больше не хозяин своим чувствам, а всего лишь вместилище для них. И что они есть, а он… А его словно бы нет.

Лорэну пришлось тогда признаться себе, что полюбил свою незваную гостью слишком сильно, и теперь поздно притворяться в обратном, насильно впихивать в переполненное сердце желанную пустоту привычного покоя. Что раньше он был всего лишь влюблен, а теперь любит. Что Доминика – не просто красивая девушка, с которой он провел незабываемую ночь. Что дело вовсе не в ночи, не в ее внешней красоте… Что она та, кого выбрало его сердце еще задолго до того, как он увидели его глаза. И что вряд ли это скоро пройдет, подобно тяжелой, но быстротечной болезни. И раз так, он должен теперь учиться как-то жить с этим, надеясь только, что со временем тоска по возлюбленной притупиться и перестанет жечь его так сильно, как сейчас. И быть может, он даже научиться со временем испытывать даже благодарность небу за то, что подарило ему возможность встречи со своей любовью. Хотя сейчас ему просто тяжело и не до благодарности, а дар кажется скорее наказанием.

Передумав и перечувствовав все что только возможно, измучившись и устав, Лорэн смирился, наконец, со своим новым положением. Немного привыкнув к ним, Лорэн вполне осознал теперь всю неприкаянность теснившихся в душе новых чувств. Всю их обреченность и по сути не нужность той, к кому они были обращены. Он привык к своему новому сердцу, теперь такому живому, но все-равно глупому, привык к тому, что когда-то такое уютное и родное одиночество приносило ему теперь боль, особенно после снов, по утрам, привык к выматывающим приступам влечения, к слепой потребности увидеть, приласкать, обрадовать… Привык, одним словом, к поселившейся в сердце любви, ответа на которую ждать не приходилось.

«Мое признание не изменит ничего» – часто рассуждал про себя Лорэн, успокаивая таким образом себя в наиболее тяжелые минуты, когда сердце начинало вдруг бунтовать и требовать каких-то действий, попыток, чуда, – «Более того, оно едва ли обрадует Доминику. В лучшем, случае смутит и заставит искать вежливые слова для вежливого «не возможно». Мне не на что надеяться. Всё что я могу – желать ей от всей души счастья, посылая её образу в моей сердце лишь светлые мысли. И учиться любить ее на расстоянии. И не думать, что господь, все-таки жесток ко мне, а мое положение – лишнее тому доказательство.»

Так в уговорах себя и смирении Лорэн теперь проживал день за днем. Он не знал, когда его душа усвоит этот странный печальный урок. Он хотел, верил, надеялся, что – скоро. Ведь он совсем не хотел страдать. И пытался, как мог, отвлечь свой разум от кропотливого и бесконечного перебирания бисера воспоминаний, занимая себя делами поместья больше обычного. Топил себя в них, иногда доводя Джекоса до бешенства своим бесконечным участием, сводящим работу управляющего к бессмысленному следованию по пятам своего не в меру расторопного господина. Джекос кипятился, однако, молча, в свою очередь понимая, что иначе сейчас быть просто не может. Лорэн видел его понимание и молча был ему за это благодарен. Так, вместе с болью неразделенного чувства к женщине, он получил радость крепнущей день ото дня дружбы. Молчаливой странной дружбы слуги и господина. Теперь они понимали с Джекосом друг друга без слов, больше времени проводили вместе за работой. И Лорэн был искренне рад тому, что Джекос ни разу не спросил его о Доминики, не залез из беспокойства вопросами в сейчас закрытую для всех душу, где все еще неловко устраивалась любовь, порой ломая собой там что-то, поров выталкивая что-то из нее навсегда, чтобы освободить себе побольше места. И вопросы управляющего, пусть даже самые участливые, продиктованные самыми лучшими из дружеских чувств, были бы сейчас не желательны.

Так же не нежелательны, как и приснившейся ему сегодня этот чудесный сон.

Лорэн заставил себя все-таки встать и выглянуть в окно. Сквозь морозный узор сочился бледный холодный свет. Он немного посмотрел в него, приволя в порядок мысли и слушая свое сердце. Глупое, оно, конечно же, бездумно приняло иллюзию сна за долгожданную пищу, и теперь торопливо перебирало таявшие в ладонях кусочки тумана, всматривалось в таящие на них картины, и пыталось накормить их пустотой припрятанные для этого случая надежды. Глупое… обезумевшее от вынужденного воздержания, до сих пор не желавшее понимать, и давившееся теперь обманом, и все-равно не понимающее…

Лорэн не мешал ему. Такие моменты все еще случались, но он привык и к ним. Он просто стал одеваться, почти равнодушно взирая внутренним зрением на бушевавшее сейчас в груди волнение. Оно было сильным, таким сильным, что выбора у Лорэна сейчас просто не оставалось. До сих пор лишь конные прогулки (вернее, безумная скачка верхом на Аяксе) помогали ему переживать подобное. Он знал, что последует за этим первым приступом, знал, что скоро его сердце замрет в недоумении, а потом спаси господь Джекоса, если у него не найдется на сегодня ни одной стоящей идеи, как занять своего хозяина так, чтобы он забыл обо всем на свете, кроме этого дела.

«Вряд ли у Джекоса найдется нечто подобное, да еще зимой – порой более чем скудной для всякого рода занятий» – со вздохом подумал Лорэн, спускаясь в безлюдный пока еще двор и направляясь к конюшне.

Утренний холод пробирал его до костей, заставляя отвлекаться, и это радовало. Аякс встретил его сдержанным тихим ржанием и понимающе ткнулся ему в плечо черной шелковой мордой, пожевал ткань рукава влажными горячими губами. На какое-то мгновение Лорэн поддался чувствам, с силой прижался лицом к лошадиному лбу, обнял за шею, зарылся пальцами в тщательно расчесанную накануне Карлом густую гриву. Закрыл глаза, сглатывая подступившее к горлу рыдание. Бессилие, усталость, неизбежность, обреченность на молчание. И – впервые – злость. Но тут же вслед за ней – раскаяние, смирение и снова бессилие…

– Прости, мой хороший, – прижимаясь уродливыми губами к белой «звезде» на лбу Аякса, хрипло прошептал Лорэн, чувствуя, что слеза все-таки скатилась, но легче от этого ничуть не стало, – Я все еще не могу без твоей помощи. Прости.

Обрывки сновидения упрямо лезли в сознание, разум и сердце жадно хватали их, дрались за них, разочаровывались их призрачностью, и снова хватали, кутались в них, пытаясь согреться ими, словно реальными. И все это повторялось, и повторялось…

Аякс фыркнул и снова ткнул хозяина в плечо. Настойчивей. Отвечая ему и прощая его. Лорэн еще сильней обнял его, потом отстранился, проверил, не раскован ли он. Потом приладил седло, упряж…

А потом вороной масти жеребец с белой «звездой» на лбу и переливающейся шелковой нуаровой шерстью, словно бешенный выскочил из конюшни, и вылетел в главные ворота, которые едва успел открыть заспанный и взъерошенный привратник, унося на себе всадника.

Оказавшись на дороге, Лорэн сразу пустил Аякса галопом, и какое-то время они неслись во все больше светлеющем утре просто вперед. Жеребец не сбавлял темпа, рассекая густой холодный воздух со свистом. Лорэн знал, что шпоры ему не нужны, поэтому не надел их – умница Аякс прекрасно понимал своего хозяина и без них. Он был согласен на галоп, если его хозяину это было сейчас так нужно. А Лорэну это было нужно. Чувствуя, как мороз помноженный на скорость, обжигает его тело, бьют по нему с оттяжкой, как впиваются в околевшие руки затвердевшие от холода ремни упряжи, как щекочет короткими касаниями лицо развевающаяся грива Аякса, Лорэн отвлекался от чувств, растревоженных сном. Забывал о них. Они глохли, забиваемые ощущениями, более реальными, более сильными. Но Лорэн хотел ускорить их угасание. Злоба на ситуацию, на беспомощность перед ней, на своей уродливый облик, на глупое свое сердце, на предавший его рассудок, на дававшийся теперь так тяжело покой, была новой гостей для его души. Но сегодня, похоже, частой… Именно она внезапно заставила Лорэна придержать коня, глубоко вздохнуть и выпрямиться в седле, расправляя перекошенные плечи. На мгновение задохнуться от знакомой боли, ощутить, как она заполняет собой всего его, вытесняя любые другие чувства. Любые, все, от которых он так устал. Несколько мгновений пустоты в сердце, все мысли и образы убиты. Только боль. Угасающая боль насильно выпрямленного кривого тела. И шумное дыхание, утонувшее в дыхании Аякса.

Конь тревожно фыркал, неуверенно перебирая ногами, топчась на месте, сбитый с толку не обычным поведением хозяина. Переживал и косил на всадника блестящим черным глазом.

Лорэн пришел в себя. Медленно выдохнул, огляделся. Истертой поводом ладонью похлопал Аякса по шее, успокаивая его, и успокаиваясь сам. С удивлением понял, что успел отъехать от замка довольно далеко. Боль почти прошла, злость исчезла без следа, оставив лишь недоумение. Лорэн себя сейчас совсем не понимал. Не понимал, почему вдруг разозлился, не понимал, зачем друг захотел причинить себе еще и физическую боль, разве душевной боли до сих пор ему было мало? Но думать об этом он сейчас не хотел, не мог. Безумие это всё было или нет, но оставило оно после себя долгожданное тупое опустошение, покой выбесившегося ума, спасительное бесчувствие…

И Лорэн с наслаждением окунулся во всё это, осознавая, как же он давно не отдыхал душой, и как хорошо, все-таки, вот так вот на время умереть для всех своих чувств и желаний разом. Как хорошо на время потерять способность думать и страдать, и просто быть. Остаться замершим телом, горящей на морозе кожей рук, дыханием… И как давно он потерял эту способность  просто быть.

– Твой хозяин, кажется, совсем сошел с ума, – тихо проговорил Лорэн, обращаясь к Аяксу, дернул в усмешке уголком губ, и направил жеребца с дороги в поле.

Конь ступал шагом, проваливаясь в белое нетронутое ничьими следами покрывало из снега. Лорэн смотрел остановившимся взглядом вниз, в его белизну и блеск, слушал, как под натиском копыт Аякса ломается на нем тонкая спрессованная искрящаяся корочка. И ни о чем не думал. Не любил, не хотел, не вспоминал, не чувствовал. И этот едва различимый повторяющийся звук был лучшим из всего того, что он слышал в последнее время. Тишина, холод и звук ломающегося под копытами коня наста.

И Лорэн совсем уже было ушел в себя, отпустив даже из рук поводья, как вдруг к этим звукам прибавился еще один. Странный и какой-то не уместный.

Он не охотно обернулся и с удивлением увидел, несущуюся вдалеке по тому же полю черную карету, запряженную четверкой гнедых лошадей. Из оконца высовывалась голова какого-то незнакомца. И, похоже, смотрел он именно на него.